Анна Матвеева

  • На свои страдания можно посмотреть со стороны (интервью газете «Ведомости» от 2 сентября 2014 года)

    Новый сборник Анны Матвеевой «Девять девяностых» — художественное исследование славной эпохи, получившейся в этой книге трагической, больной, но яркой.

    Специальный гость Московской книжной ярмарки, лауреат нескольких литературных премий Анна Матвеева идет по полю современной литературы спокойно и уверенно, без суеты и позы, с женской сумочкой на левом плече. «Девять девяностых» (М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2014) — ее девятая книга, не менее захватывающая, чем «Перевал Дятлова», столь же стилистически элегантная, как предыдущий сборник, «Подожди, я умру — и приду», вышедший в финал «Большой книги — 2013».

    — Книга «Девять девяностых» посвящена «памяти брата Константина». Значит, для вас лично 1990-е – в первую очередь жуткое, бандитское время?


    — Да, жуткое, бандитское, страшное время, но оно же — время нашей юности, моей и брата, когда всему удивляешься и вместе с тем воспринимаешь естественно, как будто иначе и быть не может. Костя погиб в 2005 году. И мне хотелось посвятить его памяти именно такую книгу, про 1990-е. Я думаю, должно пройти немало лет, чтобы сформировалось отношение к любой эпохе — и не только к эпохе, но еще и к собственному выбору. Могу сказать, что девяностые начали меня отпускать совсем недавно.

    — А что именно не отпускало?

    — Да все было как у любого молодого человека, который сам еще не очень понимает, зачем и как живет свою жизнь. И это на фоне таких больших перемен, когда собственные открытия, радости и горести кажутся незначительными, второстепенными… Но юность не может с этим смириться, она не задумывается — просто живет, и все. Время для размышлений приходит позже. Боль — если она настоящая — полностью не проходит никогда, но к ней можно привыкнуть и попытаться посмотреть на свои страдания со стороны. Вот это я и пыталась сделать.

    — Один из самых прекрасных рассказов сборника, «Жемымо», о 1990-х глазами мальчика, стилистически воспроизводит детскую прозу 1980-х, того же Крапивина, например, — это сознательный прием?


    — Не Крапивина — Диккенса! Как бы смешно это ни прозвучало. Сейчас объясню. Рассказ «Жемымо» (спасибо на добром слове) был впервые опубликован в литературном номере журнала «Сноб», где всяк автор по-своему препарировал сочинения Чарльза Диккенса, его биографию и светлый образ. Мне пришло в голову, что мой любимый роман «Большие надежды» прекрасно ложится на уральские бандитские девяностые, с их «ответками», гранатами и «беглыми каторжниками». Поэтому я пыталась воссоздать стиль и процитировать сюжет Диккенса, ну, а если в итоге получился Крапивин — это тоже неплохо. Я выросла на книгах Владислава Петровича и всегда гордилась тем, что он живет в одном городе со мной. Помню, как отец подарил мне на восьмилетие сборник «Летящие сказки» с автографом Крапивина — я была абсолютно счастлива!

    — Ваши герои, жители Екатеринбурга, все время уезжают, в Англию, в Москву, в Париж. Но в рассказе «Екатеринбург» о героине, выбравшей Париж, написано с жалостью. Насколько для вас Екатеринбург — сознательный выбор?

    — Я много раз примерялась к этой мечте — уехать в Париж, — но все-таки каждый раз возвращалась. Потому что не выживу без русского языка (у меня случился недавно опыт тридцатидневной жизни среди англоязычных коллег — могу сказать, что это было ой как нелегко, хотя по-своему полезно и забавно), потому что здесь моя семья и друзья, потому что я люблю Екатеринбург все-таки сильнее Парижа. Иначе повесть называлась бы по-другому. Хотя… Алексей Иванов сказал, что в этой повести есть «ощущение смысла судьбы». Думаю, она в первую очередь об этом, а Париж и Екатеринбург — это всего лишь условия, которые человек для себя выбрал. Или, точнее, которые ему достались.

    — Ваш новый роман случайно не об этом?

    — Новый роман — о зависти. Называется «Завидное чувство Веры Стениной». Он готов, я еще в мае поставила точку. Возможно, выйдет в следующем году. Сейчас работаю над новой коллекцией рассказов, одновременно с этим сочиняю документальную книгу и собираю материалы для нового романа. Там много документов, живой жизни, которую очень хочется сохранить в книге.

    Беседовала Майя Кучерская


    Источник: «Ведомости»
    ответить
  • Зависть можно превратить в трамплин (интервью газете "Культура" от 14 января 2017 года)

    Писательница из Екатеринбурга, заставившая говорить о новом литературном феномене, уральском магическом реализме, пользуется любовью читателей. «Фан-клуб» Матвеевой настолько активен, что в жюри «Большой книги» даже хотели написать жалобу, почему Гран-при не дали именно ей.

    - В издательских аннотациях пишут, что номинированное на «Большую книгу – 2016» «Завидное чувство Веры Стениной» — история женской дружбы и соперничества, но когда начинаешь читать, понимаешь, это лишь самый поверхностный пласт...

    - В названии — игра. «Завидное» и «зависть» — однокоренные слова, это отсылка и к предосудительной эмоции, которой терзается главная героиня, и к ее необыкновенному дару восприятия, дару человечности. Вера, хоть и комплексует рядом с красивой и востребованной Юлией, вовсе не неудачница. Она умеет находить силы, волю к жизни, когда кажется, что все обстоятельства против, в любой момент готова прийти на помощь. Она хорошая мать, причем занимается не только своим ребенком, но и дочкой подруги. Вера — очень интересный, глубокий и добрый человек. У нее есть чему поучиться, кроме умения заходить в картинки.

    - Да не просто заходить. Вера затыкает уши, чтобы не слышать страшного плача Евы у Мазаччо, знает, как поют ангелы Гентского алтаря — «сразу слышно, кто там сопрано, а кто — в альтах», помнит, как бежит гулкое молоко из кувшина вермееровской кухарки — «если подставить палец под струйку, кухарка не больно, но крепко шлепнет по ладони». Она ни за что не расплакалась бы перед Моной Лизой, но при этом в ней бьется распятая на собственных крыльях летучая мышь с гравюры Дюрера... Вера настолько наполненная, искренняя и живая, что с ней начинаешь невольно себя идентифицировать. Кажется, только так и можно мыслить. Это закладывалось в роман?

    - Немногие признаются, но зависть — очень распространенное и естественное чувство, не плохое, не хорошее, не белое или черное, оно просто есть. Большинство людей его отрицают, особенно женщины: «Как это я завидую? Я же великодушная, справедливая», а Вера не спорит, учится с этим мириться, старается приручить «домашнее животное» — дьявольскую летучую мышь. Зависть — из числа тех недостатков, которые можно превратить в трамплин для роста, развития. А вот из жадности ничего не извлечешь, из ревности — тоже...

    - Еще одна тема, обозначенная в вашей книге и, по всей видимости, особенно важная для свердловских авторов, — 1990-е. У вас выходил роман «Девять девяностых», у Алексея Иванова — «Ненастье». Вот и в «Завидном чувстве...» события то и дело переносятся в годы юности Веры и Юлии: сладкий ликер в ночных барах, мастерские художников-авангардистов на мансардах, качки на черных мерсах, блузки с люрексом. Да, и вот еще — телесные колготки, зашитые волосом.

    - Что-то витало в воздухе, так бывает. Вдруг случилась вспышка интереса к 1990-ым, и все начали о них говорить. Не только, кстати, свердловчане. Хотя для нас, вы правы, это особенная тема. У нас происходило столько невероятных событий, что казалось, история пишется здесь. Был и другой момент: вдруг поняла, что начала забывать какие-то штрихи, приметы своей юности, для кого-то, может, и неважные, но для меня очень значимые, ведь юность — пора особенная для каждого человека. Из воспоминаний мы черпаем силы. И как чулок волосом зашивали — современным барышням этого не объяснишь. Или вот эти решетки, за которыми почему-то сидели кассиры. И локоны, накрученные на газету, и эпизод со школьного выпускного бала, где одна из девочек в раздобытом мамой платье-колоколе, а другая в стоптанный балетках, зато похожа на Си Си Кетч.

    Я много писем получаю от читателей, могу этим даже похвастаться — со всех концов света, и, представляете, меня благодарят за то, что помогла вспомнить это время. Не то чтобы кто-то хотел в нем очутиться, нет, но и обесценивать его не стоит. Хотя, должна признаться, сегодня я уже переела этой темы — в новом романе будут 1980-е.

    - Тоже очень яркий период, странно, что современные авторы к нему редко обращаются. Можете рассказать про новую книгу или это пока издательская тайна?

    - Называется «Каждые сто лет». Семейная сага в двух томах. Там будет и XIX, и XX век, очень большой размах, но все начнется в 80-х. Первая часть — дневники двух героинь, между собой незнакомых, но неким образом связанных. В них фигурируют и известные исторические личности, но главная тема — та, что меня всегда интересовала, жизнь простого человека, не попавшая в учебники. О чем-то похожем мечтала Вирджиния Вулф, она планировала написать серию книг «Жизнь незначительных людей». Больше рассказывать не буду, есть такой эффект, когда выбалтываешь замысел, а потом — раз — и не пишется. Хотя я уже заметно продвинулась: первый том почти закончен.

    - Ваше «Завидное чувство...» было очень высоко оценено экспертами «Большой книги», критики хвалили и предыдущие романы — «Перевал Дятлова», «Небеса»», «Голев и Кастро», «Найти Татьяну». Вы много раз номинировались на крупные премии, но Гран-при так и не взяли...

    - Одна читательница написала после церемонии: «Я буду жаловаться. Ваша книга — лучшая». Я так растрогалась, представляете, человек сидит, за меня переживает. А вот насчет высокой экспертной оценки — это для меня новость. До меня такие мнения, видимо, не доходят. Наоборот, показалось, что критика очень осторожно отнеслась к «Завидному чувству...». Самое интересное, что положительные отзывы дали мужчины, а женщины остались недовольны...

    - Слишком «женская» тема?

    - Как сказал один знакомый критик, «когда я бреюсь, стараюсь не смотреться в зеркало». Возможно, и здесь было что-то похожее. Может быть, неприятно читать о том, в чем мы себе не признаемся. Да я и не ждала никаких наград в этом году, как, в общем-то, и всегда. Пока решила не участвовать в крупных премиях, взять паузу. «Горожан», например, и не буду выставлять, хотя ими очень горжусь. Таких книг я до этого не писала.

    - Это что-то среднее между фикшн и нон-фикшн: девять новелл об известных свердловчанах и екатеринбуржцах в разные периоды их жизни?

    - Да, здесь действуют и драматург Николай Коляда, и скульптор Эрнст Неизвестный, и сказочник Павел Бажов, и Владимир Шахрин, еще не ставший лидером легендарной группы «Чайф», — меняет пластинки на барахолке.

    - Многие авторы признаются, что премиальный сюжет — травматичный по своей сути.


    - Не без того. С одной стороны, грех жаловаться. Премии помогают привлечь внимание к книге, поднимают продажи. С другой — уходит слишком много душевных сил. И обидно даже не то, что кто-то выходит с наградой, а ты с пустыми руками. Вокруг писателя начинается шумиха, и отклики далеко не всегда благожелательные, бывают очень жесткие нападки. Впрочем, если разговоров вовсе нет, тоже плохо — значит, не заметили.

    - Говорят, сейчас писателем нужно «работать».

    - А он работал в зоопарке крокодилом? Ну да. Мне до сих пор смешно про себя говорить: «Знаете, кто я? Я — писатель». Хотя поначалу нравилось: компания маститых, пресса, камеры. Наверное, как и любому новичку. С громким успехом мне не везет, как и моей Вере. Но зато везет в любви читателей. Вот сейчас получаю письма с просьбой создать продолжение Веры Стениной. Как Гарри Поттера или как Бэтмена. Это значит, мою героиню полюбили, или, возможно, узнали в ней себя.

    Беседовала Дарья Ефремова


    Источник: «Культура»
    ответить

Ваше сообщение по теме:

Для оформления текста и вставки изображений используйте панель инструментов.