"Вам легко — вы учительница": об экранизации романа Бел Кауфман "Вверх по лестнице. ведущей вниз"

4
+

И пусть в аду свои законы,

Их не изменишь на ходу.

Скажи ей нежно, Персефона:

"Не так уж страшно здесь в аду".

Эдна Миллей, из стихотворения "Молитва Персефоне"

В 1967 году вышла киноверсия романа Бел Кауфман "Вверх по лестнице, ведущей вниз", и это оказались совсем не знакомые нам шестидесятые, не похожие на романтическую черно-белую мечту советских кинофильмов. Другая музыка, другое настроение, другая тема, другие улицы и люди. Никаких физиков и лириков, во всяком случае пока, в пределах одного отстающего класса государственной школы Нью-Йорка. И дети ведут себя в классе ужасно — ни малейшего представления о дисциплине. Но все же это дети, и это школа, и универсальные проблемы, с которыми можно столкнуться по обе стороны океана.

Фильм похож и не похож на книгу. У него чуть-чуть другое настроение, но это "чуть-чуть" я спишу на время — читатель двадцать первого века вряд ли может точно представить атмосферу американских школьных шестидесятых, интонации и даже просто облик тогдашних школьников. Да и передать сумбур записок и школьных бумаг, жизнь ребят, у которых только-только стало получаться открываться и открывать мир в своих корявых строчках, чувство юмора, с которым ведут переписку педагогов, искренность писем мисс Баррет к подруге с помощью киноязыка почти невозможно, не нужно — для этого уже есть книга. Фильм не говорит дословно, он сокращает, добавляет нюансы, меняет местами детали и оставляет главное. Например, триумф Хосе Родригеса на литературном суде, напомнившем вдруг суд над Евгением Онегиным, устроенный в "Двух капитанах" Каверина. Неприятие Эдди Уильямсом лицемерной "интеграции" чернокожих в мир "процветающих" белых американцев. Тяготы первой, совершенно глупой с точки зрения взрослого, любви Алисы, когда так важно поговорить с кем-то из этих же вечно занятых взрослых. Молчаливый бунт Джо Фероне, давно повзрослевшего и знающего о чертовом мире больше наивной училки и при этом все еще юного, глупого, влюбленного. "Не волнуйтесь, я свое образование уже получил, но вовсе не из ваших учебников", — так он пишет в сочинении. Но если бы крикнул, то о другом.

Джо ведь сам не понимает эту влюбленность — едва ли больше, чем Алиса, влюбленная в учителя литературы. Он дает себе объяснения, полагаясь на взрослый опыт, и понимает не то и не так. Ведь он все еще ребенок, не привыкший доверять. И эта белая рубашка — трогательная, торжественная, открывающая в этом бунтаре что-то совершенно новое, и мужское, и очень детское. "Я всего-лишь хочу сделать что-то для этого ребенка. Медсестра говорит, что нельзя трогать раны… Я даже не могу найти раны, я не знаю, где они", — говорит в фильме Сильвия. Вот же они, белые от боли, одиночества и необходимости постоянно сцеплять зубы!..

В книге Сильвия, взволнованная встречей, пишет подруге: "Я собиралась рассказать тебе в точности, что же произошло. Но вот я пишу и в своем рассказе что-то отбираю, что-то опускаю, что-то усиливаю. Какой внутренний редактор водит моей рукой?" И в фильме, что-то восстановив (закрытые двери, свет и фразы), а что-то ослабив (пугающую мисс Баррет ноту страстности), показывают эту сцену совсем не так, как виделось мне при чтении. Возможно, все дело в цензуре или в том, что книжный текст всегда может быть прочтен по-разному, но дерзость Джо не вызвала в мисс Баррет сжимающей горло нежности, граничащей с любовью — той любовью, о которой на днях я прочитала у Евгения Богата: "Из состояния "для себя" человек должен перейти в состояние "для тебя", перенести цен личного существования из "я" в "ты". Истинная любовь — духовное материнство; раскрывается оно в вынашивании лучших частей души любимого человека, они вынашиваются с материнской самоотверженностью и материнским терпением".

И все же получилась хорошая сцена немного о другом, чуть менее взрослом, чуть более школьном. "Вот где они проводят восемнадцать часов в сутки, а нас — всего шесть. Почти не сопоставимые числа. 18 и 6. Вы заметили, что я сказала "почти"? Потому что вы не можете сдаться или бросить их, их уже слишком давно все бросили. Мы — их последний шанс… Может быть, и они — наш последний шанс". Это и был последний шанс, и мне казалось, когда я закрыла книгу, и кажется сейчас, что он не был упущен.

Это-то и объединяет кино шестидесятых: человеку под силу перевернуть планету, хотя бы маленькую под названием "Я сам", а другому человеку подарить ему вдохновение. "Она (истина) в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное — получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но когда душа таит зерно пламенного растения — чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя", — вы помните, это из Грина.

"А на самом деле вы на нас плюете, как плюют на вас толстомордые смотрители этой тюрьмы", — бросает обвинение Джо. И снова Грин ему отвечает: "Когда начальник тюрьмы сам выпустит заключенного — тогда все поймут, как это приятно, как это невыразимо чудесно. Но есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и — вовремя сказанное, нужное слово. Владеть этим — значит, владеть всем".

"Как Персефона, я хотела сказать ему: милый, милый, «не так уж страшно здесь в аду». Я хотела ему это сказать, я хотела, чтобы он это знал. Но слов не было, были только мои руки на его лице" (Бел Кауфман, "Вверх по лестнице, ведущей вниз").

  • Как интересно. А на третьем фото, получается, Джо? Я почему-то, когда читала книгу, учеников себе представляла гораздо младше.
    ответить
  • Прекрасно написано! Почему-то и книга, и фильм прошли мимо...
    ответить

Ваш комментарий к заметке: