Повелевающий тучами. Раздел ІІІ. Глава 1.

5
+

1. Балаболка и свирель

Так знай, что я стал Месяцем твоим,

Так знай, что не схожу с орбиты

с поры, что угасла в космической мгле

и предшествовала сотворению света.

Евгений Гуцало

Летний вечер коварно, словно настырный любовник, подкрадывался к земле, нежно лаская ее тело. Она уставшая и обессилевшая за день, поддалась его безумию и страсти. В конце-концов эта божественная история заканчивалась одним — над городом звенела музыка любви, смешанная с ароматом акаций. Улицы старого города заполнили влюбленные пары, просто пары, одиночки, которые искали свою любовь или просто гуляли.

Вот в такой вечер и попала Алина, открыв входные двери библиотеки Драгоманова. Когда садилась за широкий стол читального зала, который навевал сон и такую непревзойденно-совершенную тоску и скуку, солнце стояло в зените. И вот, словно по мановению волшебной палочки, через энное количество часов, солнечная звезда закатилась за горизонт. На ее месте появилось не менее привлекательное светило — луна. Сегодня практически полная. Но за светом фонарей большого города ее было едва заметно.

Алина одиноко брела тесными львовскими улочками. Улицы далеко не пустые, одинокой или потерянной себя не чувствовала. Начало лета, полная луна и полный город! Красиво! Сладко вдохнула аромат старой акации, что росла под домом. Этот аромат витал свадебной фатой не только над домом, он заполонил всю улицу. Около подъезда на лавке сидят стражи, бабушки-одуванчики, которые греясь в лучах одинокого косаря-фонаря, пристально и критично провожают ее своим прилипчивыми взглядами, притворно медово-сладко улыбаясь на вежливо брошенное “Добрый вечер!”. Когда дверь подъезда с шумом самостоятельно закрывается, появляется такая желанная новая тема для болтовни.

Мастерская разогрета, словно горячая сковородка. Солнце спряталось, и, кажется, Алина знает куда. В ее мастерскую, очевидно. Алина быстро распахивает и раскрывает настежь окна, впуская вечернюю прохладу в свое жилье.

С неба весело подмигивает Балаболка-Луна. Так ее называет папа. Когда его спросила: “Почему балаболка?”, он ответил: — Вроде и светит, но одолженным светом. Свет ее не греет. Кажется такой близкой, но не достанешь. Много обещает и ничего не делает. Балаболка.

Алина не включает в мастерской свет. Она перелезает через подоконник. Мгновение — и она на собственном роскошном “балконе”. Точнее, теперь почти на собственном. Сегодня он еще ее: и это темное небо, и эта красавица Балаболка. А завтра или послезавтра рядом появится невыносимый сосед. Ой, не обманывай себя, Алина, какой там невыносимый?! Он тебя заинтересовал, признайся хотя бы себе. Как маленького ребенка красивенькая фарфоровая статуэтка. Только неизвестно, кто первым разобьется на осколки. Имей ввиду. “А ну тихо!” Сама себе затыкает рот и краем глаза заинтересованно поглядывает в сторону соседнего окна. Там темно и тихо. Немного разочарована. Под ногами утомленная солнцем крыша отдает вечеру свое ласковое тепло. Девушка удобно располагается на ней и запрокидывает вверх голову. Алина любит разговаривать с собой. А что тут такого? Для самопонимания это даже полезно:

— Боже! Какая красота! Такой огромный и такой безграничный мир в ладонях Бога.

Мой антимир с дикими ногами,

И с девичьей спелой грудью

И созревшими выпуклыми бедрами

Прости меня, помилуй и спаси!

Мой антимир из чёрным животом,

С чернено-черно-черными губами,

И с мириадами неведомых галактик,

Что прячутся в тебе и клекочут...

Из уголков памяти выпрыгивает почему-то именно это стихотворение Винграновского. Почти в тему. А ночь пахнет акацией и летом, и еще не дозревшими зелеными яблоками, которым предстоит покраснеть и до краев налиться солнцем и соком… познания. Вот это загнула! Явный перебор! Алина чувствует, что от наблюдения за небом у нее затекла шея. Девушка ложится на теплую поверхность крыши и смотрит в небо, представляя себя маленькой яркой звездочкой рядом с Балаболкой.

Она часто вспоминает горы, когда вот так рассматривает небо. Карпаты! Там звезд в сто раз больше, чем на львовском небе, и кажутся они ярко-огненными и такими живыми, потому что разговаривают между собой, беседуют с Балаболкой, а возможно и из Землёй. Когда умеешь слушать и “имеешь бурное воображение и богатую фантазию” (папины слова), можно такое услышать… Они раньше каждый год все вместе, папа, мама и она, частенько ездили в горы. Это было прекрасно. Летом всегда жили в палатках. Лежали у костра в спальниках под открытым небом, когда не было дождя, считали звезды, и присваивая созвездиям собственные названия. А что? На самом деле никто не знает, какие у них имена. Папа всегда начинал говорить полу придуманную сказку-легенду, потом они с мамой продолжали ее на свой собственный манер. Алина после окончания школы решила, что это уже совсем не по-взрослому — отдыхать вместе с родителями. Ой, как она сейчас об этом жалела! Ей так не хватало этих ночных папиных сказок-рассказов. А папочка с мамой и дальше ездят в Карпаты, уже без нее. Но мама каждый раз настойчиво просит Алину махнуть с ними. Но если назвался груздем — полезай в корзинку. Девушка каждый раз отказывалась, мысленно ругая себя за это. Мама всегда из этого путешествия возвращается такой счастливой. Кажется, что у нее даже цвет глаз меняется. Голубизна неба поглощает в себя роскошь хвои Карпат, и переливаются мамины глаза изумрудным блеском. Возможно, это воображение художника что-то немного дорисовывает? Если и так, то совсем немножечко.

Алина спрашивает у неба:

— Балаболка моя красная, не хочешь ли послушать сказку? Что мигаешь, хочешь? Тогда не обижайся, бедолага, и слушай, лентяйка, или, как говорит мама, бездарь.

На самой высокой Карпатской горе, что шапкой своей поддерживает небо, в те давние сказочные времена, когда люди молились Солнцу Всевышнему, в прекрасном светло-голубом дворце, сотканном из птичьего пения, жила Панна. Глаза ее — озера приветливые и глубокие, руки — нежные и грациозные, словно крылышки лебедя, талия гибкая и тонкая, словно та ёлочка над горной рекой, волосы более золотые чем солнечные лучи, губы — кораллы, бровки — стрелы. Когда улыбалась, то цветы зачаровано расцветали. Когда говорила, от мелодики слов трепетно пела земля. Йой, не давала эта красота парням по всей округе ни сна, ни покоя. Даже Солнце Всевышнее засматривалось на красоту девушки. С неохотой шло спать и вставало слишком рано, чтоб лишнюю минуту полюбоваться на красоту Панны.

И такая была та Панна милая и пригожая, словно в лесу роза. Но часто красота и гордость ходят рядом. Панна красная никого не любила. Она утром умывалась утренней росой, вытиралась полотенцем, подаренным ветром и сотканным из самых тонких паутинок бабьего лета, завтракала нектаром из роз, который приносили к столу пчёлки-трудяги, и шла к горной реке. Она часами любовалась собственным отражением в зеркале реки, не в силах отвести взгляд от очарования собственных глаз и от красоты шелковых волос и красных губ. Парни каждый день приходили к реке с надеждой, что красавица хоть одному из них подарит хотя бы взгляд или слово. Но Панна молчала. И только когда Солнце входило во врата вечера, собираясь на отдых, она отводила взгляд от воды и шла домой спать, мечтая об утре, которое подарит ей счастье смотреть на себя. Сожаления и грусть заполнили Карпатские горы. Девушки и молодые жены зря ждали своих мужей и женихов домой. Пораженные красотой Панны, те так и оставались прозябать на камне, чтоб завтра снова увидеть ее, желанную. Вот так, Балаболка, подружка моя! Хочешь услышать, что было дальше?

— Хочу! — слышит девушка совсем рядом спокойный голос. Алина испуганно садится, оглядываясь вокруг. Напрасно, рядом пусто, только внизу не спит неугомонный город, шумит, шалит, издевается. А тут только Луна-Балаболка, глубокое небо и звездные веночки. Никого. Кажется, это ее воображение дорисовало тот голос.

— Хочешь? Неужели! — она словно продолжает прерванный диалог. — Тогда внимательно слушай, что было дальше.

Алина снова ложится на теплую крышу и продолжает:

— Плакали-рыдали, Балаболка, матери за сыновьями, жены за мужьями, сестры за братьями, девушки за женихами, горы и дома за хозяевами. Молились жаждущие души к Солнцу, чтоб оно надоумило мужчин непутевых и вернуло их домой. Но Солнце тоже тосковало влюбленно, не замечая слёз и рыданий.

— Панна моя красная! — шептало Солнце с неба, ласково прикасаясь своими лучиками головки красавицы. — Посмотри на меня хотя бы единожды, дай надежду на твою ласку. Что тебе подарить, моя погибель? Проси, все, что пожелаешь. Миры, планеты, моря, океаны, золото, изумруды — все уложу к ногам твоим ради улыбки единственной, ради слова нежного.

— Ой, ты, Хозяин Всевышний! Не нужны мне твои дары, что мне до них, я и так практически счастлива. Вот если бы только ты могло не уходить отдыхать, а и ночью светило, то сердце бы мое утешилось. И только тогда смогла бы я тебе одному улыбку свою дарить и ласку принимать.

Задумалось Солнце над такой странной просьбой Панны. Помутился ему от красоты той ум, и решилось оно выполнить просьбу красавицы. И наступил на Земле бардак. Хи-хи, прошу прощения, это же сказка. И наступил на Земле беспорядок. Над Карпатами и над той землей, что вокруг гор, был день. На другой стороне Земли царила глупая ночь. Но Солнцу было все равно. Оно с трепетом ждало хотя бы ласковых взглядов любимой Панны. Но красавица была слишком занята любованием на свое отражение в горной реке. Забыла совершенно о тех обещаниях, что давала Солнцу.

Прошел день, прошла неделя, а за ней и месяц. А Панна не переставая любовалась своей красотой, не в силах отвести взгляд от своего отражения в воде. Рассердилось Солнце на Красавицу, увидев в воде реки всю спесь и гордыню ее… Разгневалось Солнце красное и на себя за такую глупость собственную. И вот, когда Панна отдыхала во дворце, схватило в гневе гору, на которой жила девушка, и забросило ее вместе с Панной высоко в небо. Но Панна даже не проснулась от грохота, что поднялся при этом. У красавицы был крепкий сон. И только тогда поняла, что что-то не так, когда не нашла утром реки-зеркала. Сидела Панна на горе, высоко в небе и горько рыдала — она не увидит больше себя, не сможет любоваться собственной красотой. Бедная-бедная! Пожалело Солнце Панну, оно до сих пор любило ее, подарило красавице коромысло цветастое и два ведерка. Когда Панна на небе плачет, собираются тучи и на Землю падает дождь. Тогда она протягивает из неба коромысло-радугу и зачерпывает из рек или озер водички в свои ведра и несет в свое жилье-Гору. Верит, что вот так сможет наносить воды и создать озеро или реку, то есть зеркало для себя. Вот и носит вона водичку в ведерках.

А Панну с коромыслом о-о-очень хорошо видно при полной луне с земли. Бегает она, бедолага, до сих пор со своими ведерками туда-сюда, воду носит. Ну что, Балаболка, хорошую ли сказку я тебе рассказала о тебе же?

Алина подмигивает луне и звонко смеется. Ей сейчас так хорошо, так легко...

Она поднимается и идет к окну. Вдруг замечает на темном затененном фоне соседнего окна чей-то едва заметный силуэт, и слышится скрип соседского окна. Присматривается внимательнее — нет, показалось. Это ветер. Переработала. Пора спать, потому как завтра экзамен и куча разных дел. Она в последний раз машет рукой в сторону луны:

— Пока, Балаболка! Пока!

...

Когда Алина вернулась на следующий день вечером из Академии домой, то застала в мастерской маму. Та сидела у окна, сложив руки на груди хитро-мудрым образом, положив ногу на ногу, и смотрела на картину. Ирина настолько была погружена в себя, что даже не услышала довольно громкого скрипа входных дверей.

— Сервус, мама! — крикнула с порога дочь.

— Добрый день, доченька! — каким-то потерянным голосом пробормотала мама.

— Что-то случилось? Ты какая-то странная! — переспросила Алина.

Ирина сидела бледная и , кажется, словно чем-то напуганная.

— Да нет. Все в порядке. Эта жара меня доконает. У тебя сегодня за стеной шумели. Недавно закончили. Возможно, закончили. Как экзамен?

— Супер! Никаких проблем, все четко.

— Молодец! А мы тут кондиционер тебе поставили, — сказала Ирина, — лето обещает быть горячим. Теперь не растаешь. Папа ушел раньше. У него заседание худсовета. Я осталась показать тебе, как кондиционером пользоваться, — и Ирина махнула рукой на металлическое чучело, что хвасталось своим блеском у окна.

Мама давала Алине указания, на всякий случай оставила инструкцию к чудо-технике и почему-то вела себя с дочерью, словно доктор со смертельно больным пациентом. Алина насторожилась. Что это с мамой? После того, как увидела картину, словно с ума сошла...

Сидели, пили чай. Мама принесла свой, не любила она покупных! Папа за такую вот слабость мамину самостоятельно придумывать чаи и не только, шутя называл жену травницей. Ирина раздраженно шикала на мужа и просила так больше не говорить, не забивать ребенку голову разными байками. Хотя “догнать”, что то за байки и что такого странного в слове “травница”, ребенок не мог. Сколько себя помнила Алина, ее никто никогда таблетками не лечил. Постоянно разные отвары, ингаляции травяные, даже зеленки или йода в доме не было. Для чего, когда мама умеет делать чудодейственные мази на все случаи жизни. Правда, с больницей все-таки она имела дело - дважды. Папе сделали операцию на аппендиците, и Алинка там его навещала. Второй раз в десять лет, когда они ехали на Шацкие озера отдыхать, девушка по дороге умудрилась отравится мороженным. Мама дома забыла свою “травяную чудо-аптечку”, а в дороге что-то “стоящее заварить невозможно” — мамины слова. Потому и пришлось переночевать в районной больнице, уже и забыла, что то за городок. Хорошенько тогда промыли желудок. А так всегда мамины травы пригождались — от простуды, гриппа, ангины.

Близкие приятели родителей тоже часто-густо обращались к маме, когда уже официальная медицина совсем не помогала. Любовь мамы к высокой моде и зельям — странная смесь. Но это выглядело со стороны только как невинное хобби такой себе норовистой львовской госпожи, придавая Ирине природного шарма.

Алина иногда задумывалась — почему оно так? Травы-муравы вокруг полно, но не каждый знает в ней толк да еще и так мастерски, как мама. Папа объяснял это рационально. Не каждый умеет ловко рисовать, писать стихи, играть на скрипке, надо иметь талант. Задумалась. А может, и у нее есть тот талант? А?

Как-то Алине самой захотелось научится подбирать травы так, как это делает мама. Словно талантливый художник объединяет на полотне разные краски так, чтоб картина тешила не только глаз, но и душу. Потому однажды она попросила маму, — кажется, Алине тогда было лет пятнадцать, — чтоб научила ее тем премудростям травным. Мама как раз колдовала над очередным своим варевом. Из большой кучи мяты, что лежала на столе, она выбрала два стебелька. И положила Алине по одной в каждую руку. Спросила: “Что ты чувствуешь?” А что она могла чувствовать? Запах мяты, полностью одинаковые веточки, все. Ну, разве что одна выглядела более реальной, чем другая, и по ощущениям была немного теплее. Вот и сказала, что правый стебелек выглядит немного менее реально, чем левый, смазанный. Повторили этот эксперимент раз пять. Мама каждый раз только кривилась.

Видно, Алина ни разу чего-то не угадала. Потом оказалось, что одно из двух растеньиц, предложенных мамой, было изнутри больным и в лекарство не годилось. Это девушка должна была почувствовать руками. Мама грустно покачала головой и сказала: “Тебе еще слишком рано. Время не пришло. А может, оно и к лучшему?” Что к лучшему? Алина так и не поняла. Может, сейчас попробовать? А с другой стороны, у нее уже есть талант художника. Два таланта — это уже перебор.

Мама расспрашивает об учебе, о друзьях, о парнях. Последнее рассмешило Алину.

— Мама! Прекрати из меня вытягивать инфу! Что тебя интересует? Есть ли у меня парень? Нет! Просто с кем-то не встречаюсь, а попадаются то одни придурки, или, как ты говоришь, неумехи и мямли.

Вдруг неожиданно Ирина слетает с кресла так стремительно, что то аж опрокидывается. Женщина подбегает к картине, хватает ее и начинает трясти ею и кричать:

— Тогды поведай мне, деточка, шо тото всьо значит? Слышишь! Шо? То не простецкие химерики, не. Тогда шо то, деточка?

Алина удивленно смотрит на мать. Ирина с литературного языка перескакивает на диалект. Женщину трясет, по щекам бегут слезы.

— Мама! Ты что? Мама! — Алина перепугано подбегает к Ирине, обхватывает ее своими руками, нежно прижимает к себе, словно маленькую перепуганную школьницу, гладит по волосам и нежно целует в голову.

— Мама! Тише! Мамочка! Это просто картина. Мне она приснилась. Иногда так бывает. И у художников, и у писателей, и у поэтов, и даже в ученых. Вон Менделееву его периодическая система приснилась. Рафаэлю — Мадонна. Это просто сон, мама! Если она тебя пугает, я ее подарю кому-то или продам. Только не плачь, — шепчет растерянная Алина.

Ирина постепенно успокоилась. В словах Алины было столько терпения и нежности. Мама понимала — дочь не обманывает.

— Алинка, ты носишь солнышко, что я тебе подарила? — спросила Ирина, вытирая ладонями слезы, густо смешанные с косметикой, которые так обильно текли.

— Ношу, мама! — Алина достает из-под футболки серебряную цепочку с кулончиком в форме солнышка.

Мама точно не в себе. При чем тут солнышко?

Ирина подарила его доченьке, когда той исполнилось семь. Сказала шутя, что это оберег, и почему-то взяла с нее твердое обещание его никогда не снимать, даже в ванной. Алина всегда держится обещаний.

Внутри солнышка была пустота. Вот Ирина и заполнила ее оберегом, сделанным по бабушкиному рецепту. Алина любила цеплять на себя всевозможные побрякушки. Но солнышко никогда не снимала и на уровне подсознания всегда прятала его от посторонних глаз под одеждой.

— Доченька, пообещай мне, что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах его не снимешь, — умоляла Ирина.

— Обещаю.

— Даже в душе?

— Даже в душе.

Надо поговорить с папой. У мамы в самом деле какие-то проблемы.

Они еще несколько минут поболтали о том, о сем. Алине удалось немного и развеселить маму. Та даже ушла в ванную поправлять макияж на лице. Заиграл “Океан Эльзы” с мобильного мамы. Звонит папа. Ирина спешно собралась и ушла, словно стыдилась того, что только-что истерично рыдала, или боялась, что дочь начнет что-то выспрашивать и ей придется оправдываться. На прощание поцеловала Алину и прошептала:

— Доченька, знай, если тебе будет нужен совет, или помощь, или будет нужно с кем-то просто поговорить, без причин, я всегда рядом.

Алина в ответ только утвердительно кивнула головой. Мама становилась какой-то совершенно другой. Тот лёд непонимания между ними, что нарастал столько лет, умножался и готов был превратится в вечную мерзлоту, исчез. Так иногда после свирепой и долгой зимы приходит весна. Вечером гуляет метель, трещит мороз, а утром вдруг всем своим существом чувствуешь — пришла весна. Воздух пахнет ею, небо ею дышит, природа ею бредит. Падают первые теплые слезы весны, щедро орошают землю, и прогоняют вон и метель, и морозы, и выпроваживают до следующего года зиму. Так и у них с мамой. Лёд тронулся.

Мама ушла. В мастерской приятная прохлада от кондиционера, немного непривычная, чужая. Она заполняет едва слышным шёпотом все пространство комнаты, сверху вниз. Девушка подходит к мольберту. Прикасается кончиками пальцев к полотну и чувствует, как внутри начинает нарастать трепетная и горячая волна, готовая в любой момент вырваться на свободу и пролиться радугой красок и звуков. Где-то снаружи начинает звучать музыка. Гулкая и тихая одновременно, насыщенная густыми оттенками и вместе с тем словно разорванная волнами горных вершин. Там за окном кто-то играет на свирели, терпко и волшебно, нежно и стремительно… Музыка гор звучит над городом, рассказывая ему о шпилях, что поддерживают небо, о быстрых ручьях, о густых лесах, о мочарах и о том мире, который населяют, очевидно, не только люди.

Алина осторожно, чтоб не спугнуть волшебство музыки, отодвигает штору и выглядывает в окно. На теплой поверхности крыши стоит Крылан вполоборота к окну и, закрыв глаза, играет, словно искусный творец, выписывая краски своей свирелью, наполняя мир звуками и утешением.

В груди девушки бешено стучит сердце. Та волна, что так стремительно нарастала внутри, становится еще больше и наконец-то заполняет собой все ее естество. Алина дрожащими руками берет в руки кисточку, открывает краски, она уже не принадлежит себе. То безумие, тот азарт, музыка, какие заполнили ее изнутри и окружили со всех сторон, вдруг становятся целостностью и выливаются на полотно. Алине остается, словно на детской раскраске, обвести, закрасить те линии, те образы, слова, звуки которые вытолкнуло ее воображение. Алина дирижирует кисточкой, а свирель то испуганной птицей, то Жар-птицей звучит совсем рядом, терзая сердце, наполняя его целебной водой. Алина погружается в мир красок и образов, а музыка свирели путается с музыкой летнего дождя, тихого и ласкового.

...

Ирина смотрит в ночь сквозь окно своей спальни. Дождь. Тихий, ровный, летний.

Словно каждая его тропинка до земли заботливо выровнена!” — врывается воспоминание.

Василий прижимает жену к себе и страстно шепчет:

— Слышишь, любимая, как поет дождь, словно музыка свирели.

— И я, кажется, знаю, кто на ней играет, — едва слышно шепчут Ирины губы.

Она знает кто. Но в этот раз что-то пошло не так. Ее дочь не была похожей ни на влюбленную дуру, ни на перепуганную до обморока. Наоборот, она чувствовала в Алине силу и уверенность в себе, намного больше, чем когда-то было у нее самой. Алина намного сильнее ее, ее матери, даже бабушки. Рядом с дочерью и ею всегда был любящий отец и настоящий мужчина. Сейчас понятно одно — Алине, пока, тот, что с двумя душами, равнодушен. А она ему? Судя по дождю — нет! Они встретились. Она уверена, что встретились. И где? Сила земли и неба — там, где небо заслоняют каменные вершины строений и его практически не видно, а под ногами вместо травы, цветов и росы — искусственная дорога. Что он делает в этих джунглях из бетона и асфальта? То же самое, что и травница-знатница, очевидно. Беглец, как и она? Но это не ее Повелевающий тучами — Ирина знает наверняка, это — чужак. Ее остался в теле Игоря, практически запертым и безвольным.

Это в конце концов уберегло ее от преследования. Хотя, что там лгать себе, как она боялась, что в конце концов все опять пойдет не так и он догонит, выследит. После неудачного возвращения в тело Игоря, двоедушник был хорошенько дезориентирован. А еще говорят, это пустяки, как крутится — за Солнцем или против него? Бабушка это хорошо знала! Вернутся в тело, которое повернуто лицом к ночи, практически приговор для двоедушника. И она еще упрекала Диму и Сергея за это, потому что жалела Игоря. Не бывает зла, которое в добро б превратилось. Ох и не любила она раньше эту присказку, а если подумать?

Как Ирина оберегала Алинку от всего этого. Но со временем “дошло”, что в мире не один Повелитель. Была практически уверена — это талант знатницы-травницы притягивает двоедушников. Вот и не стала дочь обучать своему ремеслу. Хотя сама не могла противится притяжению земли, трав. Как только не пыталась. К счастью, окружающие воспринимали это как хобби. Только Василий знает правду. Припоминает, как Алина однажды настойчиво просила обучить ее разговаривать с травами. Так и сказала. Ирина испытала дочь. Накануне Васенька привез с этюдов на Соколовщине мяты. Трава была всякая — и болезненная, и потерянная, и больная, и здоровая. Потому должна была перебрать. Здоровую — на лекарство, испорченную — на свободу. Решила проверить таким образом дочь и пришла в ужас. Доченька ни единого раза не ошиблась. Это было невероятно! Такое предчувствие к Ирине пришло с годами. Алина же, не задумываясь, в пятнадцать лет ловко читала одним прикосновением руки к траве ее суть. Слава Богу, что дочь это восприняла, словно приговор — она бездарь. Но такой талант не усыпить, не уничтожить. Сейчас девушка углубилась в искусство, в мир книг, полотен. Но Ирина интуитивно чувствует, что скоро девушке станет там слишком тесно. И река выйдет из берегов, плотину прорвет. И еще как прорвет! Спрятать или стереть данное Богом невозможно.

Ирина смотри в окно и плачет вместе со своим городом.

Дождь падает и поет, поет и падает.

Повелевающий тучами играет на свирели.

  • Очень поэтичная глава )

    Тапок нет почти. Небольшая только путаница с предлогами ))
    такая желанная нова тема для болтовни. – я не дописала ))
    Мой антимир из черным животом - наверное, всё-таки с чёрным животом?
    С (Из) уголков памяти
    вернулась на следующий день вечером с (из) Академии домой
    сложив руки на груди хитро мудрым образом – хитро-мудрым либо хитроумным. Но хитро-мудрым прикольнее )
    чтоб научила ее тех (тем) премудростей (ям) травных(м)
    С (Из) большой кучи мяты
    Он (Вон) Менделееву его периодическая система приснилась
    ответить
  • сложив руки на груди хитро мудрым образом, забросив ногу на ногу,
    Как-то не звучит.
    Хитромудрый образ - как-то странно, а ногу лучше положить, а не забросить, а то какой-то канкан получается.
    ответить

Ваш комментарий к заметке: