Музы за решёткой: о некоторых написанных в неволе книгах

Иногда вполне подходящим местом встреч писателей с музами оказывалось заключение. Неволя вынуждала сосредоточиться. Здесь писались научные и философские трактаты, стихи и проза, пьесы и мемуары. Ниже - лонгрид о некоторых книгах, написанных в тюремных стенах.

Два пленных итальянца: пизанец и венецианец

Конец 13 века. Идёт венецианско-генуэзская война за контроль над морскими коммуникациями (историческая наука знает несколько таких войн между итальянскими городами-республиками). В 1298 г. у побережья Далмации генуэзский флот разгромил венецианцев, взяв несколько тысяч из них в плен. Пленение было выгодным промыслом – за многих из размещенных по тюрьмам военнопленных, можно было получить хороший выкуп. В одной из тюремных камер томились двое: сочинитель рыцарских романов, поэт и полиглот Рустичано Пизанский (Рустичелли/Рустикелло) и командовавший галерой купец-венецианец по имени Марко Поло.

Узникам было о чём побеседовать. Рустичано видел жизнь, он участвовал в Восьмом крестовом походе, а пленён был, вероятно, ещё в 1284 г. в ходе войны между Пизой и Генуей. Но и Поло был далеко не мальчик. Покинув родину в четырнадцать (по другим данным – в семнадцать) лет, он морем и сушей, на вьючных животных и пешком прошёл десятки тысяч километров от Средиземноморья через Переднюю, Среднюю и Центральную Азию к Тихоокеанскому побережью. На Шёлковом пути купец-путешественник встречался с грабителями. За двадцать шесть лет странствий видел Афганистан, Памир, Тибет, Монголию и Китай (занимал даже должность при дворе хана), Индию, Константинополь, острова Ява и Цейлон (в литературе иногда упоминается также Суматра).

Даже тюремная стража заслушивалась рассказами Поло о ныряльщиках за жемчугом и огнепоклонниках, охоте на бенгальских тигров и гарпунной добыче китов, гигантских птицах и змеях с ногами (крокодилах) – для позднесредневекового европейца всё это очень экзотично, и очарованный услышанным Рустичано взялся всё записать. Так на свет появилась одна из знаменитейших книг в истории культуры – “Книга о разнообразии мира” (другие названия – “Миллион” – правильнее даже “Милион”, с одной “л”, поскольку это не столько числительное, сколько прозвище рода Поло; “Путешествия Марко Поло”; “Описание мира”; “Книга чудес света”, “Книга Мильона” или даже просто “Книга”).

Гравюра из первого печатного издания “Книги” (1477 г.) с изображением автора-путешественника, но ещё до книгопечатной информационной революции рукописные копии произведения широко разошлись по всей Европе. Интересно, что одновременно с Поло и Рустичано, литературной работой в генуэзских тюрьмах занимались и другие пизанцы, однако, преимущественно, это была работа по переписыванию книг. Источник

Поло, вероятно, пользовался своими, доставленными ему из Венеции, путевыми заметками. Его произведение (травелог и географическая энциклопедия) накрывало читателя каскадом сведений о быте и нравах разных народов: основным содержанием трёх её частей стали богатые этнографические и экономико-географические описания. Одна из пространных редакций книги сообщает даже о древнерусской братчине – братчинных пирах – обычае коллективных обсуждений сельской общиной насущных жизненных вопросов, которые плавно перетекали в пивное празднество. Источник сведений Поло о населении Руси неясен. Сам путешественник в этих краях не был, но он мог пользоваться рассказами дяди и отца, тоже немало побродивших по миру и побывавших в волжской Булгарии.

Сегодня, читая произведение Марко Поло, нужно помнить, что за века переписываний и переизданий оно обросла массой интерполяций и изъятий. Реальность некоторых описанных в книге событий и путешествий нередко ставится под сомнение. Некоторые сомневаются даже в реальности существования самой личности путешественника и считают “Книгу о разнообразии мира” исключительно плодом творчества Рустичано из Пизы, тем более, что она и начинается точно так же, как ранее написанный пизанцем роман о короле Артуре (любопытно, что и канонические тексты о короле Артуре тоже написаны в тюрьме дворянином-насильником Томасом Мэлори).

Профессор из Индии Дж. Т. Абрахам относит книгу Поло к своеобразной форме магического (волшебного) реализма: в произведение, опирающееся на достоверные факты естествознания и этнографии, вплетены также и фантазии (левитирующие культовые сооружения, единороги, люди с хвостами и управляющие погодой придворные астрологи). К слову, многие современники не очень-то верили “Книге”, считая земли, описанные венецианцем, несуществующими, и читая её больше для развлечения.

Так или иначе, но написанная или приписываемая Поло книга резко расширила для европейцев границы обитаемого мира (пусть даже идеально и полуфантастически). Она растревожила их географическое воображение, серьёзно повлияла на картографию и сыграла немаловажную роль в приближении эпохи Великих географических открытий. Известно, например, что экземпляр “Книги” имелся в личной библиотеке Колумба.

Два еретика: калабриец и нижегородец

Литературная деятельность другого итальянца – Томмазо Кампанелла началась с книги в защиту антисхоластических взглядов Бернардино Телезия. Чтобы увидеть свой трактат в напечатанном виде, Кампанелла покинул доминиканский монастырь. Его бегство всполошило монахов, которые обвинили начинающего философа в сношениях с иудейским раввином, несомненно, посредничавшем при продаже кампанелловой души дьяволу.

Томмазо добрался до Неаполя и ненадолго оказался в чудесных для умственных занятий условиях (в доме покровительствующего ему аристократа имелась шикарная библиотека и часто бывали профессора, врачи и философы), а вскоре под названием “Философия, основанная на ощущениях” была издана и его книга, материалистическая сущность которой привлекла внимание Святой инквизиции.

Заподозренного в ереси Кампанеллу арестовали у входа в библиотеку. Незадолго до этого он узнал о том, что его друг был обвинён в шпионаже и сожжён на костре. За свою жизнь Томмазо узнает о казнях ещё многих близких ему людей, да и таких условий для работы, как в доме недавнего покровителя у него уже никогда не будет: писать часто придётся в карцерах, в цепях, в сырых ямах тюремных подвалов, иногда в полной темноте, на ощупь (он придумал для этого специальную систему знаков, которой смог обучить соратников), а иногда и просто в уме, перенося текст на бумагу при первой удачной возможности. Черновики, которые не раз изымались тюремщиками, он восстанавливал по памяти.

Кампанеллу неоднократно подвергали пыткам и продержали в тюрьмах почти тридцать лет. Это были не только застенки отдела “расследований еретической греховности”. Во время ссылки в родную Калабрию, которая находилась под оккупацией испанцев, Кампанелла попал в тюрьму, как организатор антииспанского восстания: он всерьёз намеревался превратить провинцию в идеальную республику, населённую общиной свободных людей. Отсюда должно было начаться Солнечное государство со столицей – Городом Солнца и живущими здесь совершенными людьми – соляриями.

Кампанелла, конечно, не был первым философом, творившим за решёткой. “Утешение философией” считается одним из последних эпохальных произведений античности и написано оно было римлянином Боэцием в ожидании суда по обвинению в государственной измене и последовавшей казни (6 век н. э.) На гравюре из печатного издания “Утешения…” (французский перевод 15 века) Боэция посещает в тюрьме философия в образе женщины (слева), а рядом вращается колесо Фортуны (справа). Источник

В тюрьме Кастель Нуово Кампанелла пишет стихи и сонеты. Посвящая некоторые из них донне Анне – тёще тюремного кастеляна, он добился того, чтобы она регулярно снабжала его бумагой. Письменными принадлежностями его обеспечивали и надзиратели, в обмен на составленные для них гороскопы и рецепты “приворотных” напитков, но больше всех Томмазо помогала монахиня-францисканка Дианора, которая в тюрьме выполняла фельдшерские обязанности (Кампанелла искусно симулировал безумие, чтобы затянуть следствие, и чтобы избежать костра).

Изображая сумасшествие, в перерывах между пытками, Кампанелла пишет трактат “Испанская монархия”. Это – автофальсификат: датированный задним числом текст, должен был убедить трибунал в лояльности Кампанеллы испанской короне. Поразительно, но в текст были ненавязчиво вкраплены некоторые весьма революционные идеи относительно разных сторон государственного устройства. Нечто подобное Кампанелла проделал и чуть позже в трактате “Побежденный атеизм” (написан, конечно, в тюрьме), когда под видом критики, дал подробное изложение аргументации атеистов.

“Город Солнца” несколько лет вынашивался Кампанеллой в уме. Иногда, на полу карцера он вычерчивал схемы его архитектурного устройства. В ярчайших деталях ему “виделись” все стороны жизни и быта соляриев. Изувеченный пытками, Томмазо начал переносить текст на бумагу. Сохраняла бумаги, переписывала их, компановала и передавала для публикации сочувствующим всё та же монахиня Дианора.

Главная книга Кампанеллы заключала в себе множество новаторских идей. Если не касаться экономической основы Солнечного государства (и того, что местами оно похоже на теократическую казарму), в ней шла речь о внедрении науки и машин в сельское хозяйство, общественном и совместном воспитании мальчиков и девочек, равноправии мужчин и женщин в выборе профессий, четырёхчасовом рабочем дне, радикальном продлении жизни людей, научно выверенном рационе питания и общественной его организации. Можно проследить влияние “Города Солнца” едва ли не на все последующие литературные утопии, но автор и не собирался останавливаться: закончив свою утопию, он сразу принимается за написание работы “Великий эпилог”, а отдыхает, складывая в уме стихотворные строки.

И русская история знает в чём-то схожую с Кампанеллой, фигуру творившего в неволе писателя-еретика. Это – нижегородский священник Аввакум Петров (протопоп-раскольник Аввакум). Староверческая ретроутопия искала идеалы в патриархальной общинности, социальной стагнации и традициях старины. Русское боярство увидело в староверчестве опору в борьбе с выскочками-дворянами, тогда как для простонародья оно было формой протеста против феодального “мира скверны”, разворот от блеска византийской золотонапыщенности к старой идее “мужицкой церкви”.

Аввакум стал идейным вождём этого протеста, за что поплатился свободой и жизнью. Кабинетным богословом он никогда не был. Не раз его избивали, он и сам мог выйти один на толпу (однажды, например, разогнал скоморохов с медведем), скитался с семьёй по сибирским острогам и монастырям.

В апреле 1682 г. за распространение “злохульных” и “злопакостных” писаний против высшей духовной власти и царя, вместе с “соузниками” (которым уже вырезали языки и отрубили конечности), Аввакум был сожжён на костре. Утвердивший приговор двадцатилетний царь Фёдор Алексеевич не прожил и двух недель после этой казни.

“Огнепальный” (по его же выражению) дух, запредельная харизма и фантастическое упорство позволяли Аввакуму не только выдерживать страдания невольничей жизни, но и сохранять влияние на раскольников. В Пустозерске – ныне несуществующем заполярном городе – пребывая на хлебе и воде в земляном срубе, он пишет десятки писем, челобитных, трактатов-толкований библейских текстов. Самым известным его текстом стало “Житие протопопа Аввакума, им самим писанное”, считающееся первой отечественной автобиографией (с элементами агиографии, мемуаров, публицистики и народных сказок).

Обложка аввакумова “Жития… ”, переведённого профессором-руссистом Кеннетом Н. Бростромом и изданного Колумбийским университетом в 2021 г. После сожжения Аввакума, старообрядцы сохраняли, вручную копировали и распространяли его произведения, но только в 1861 г. появилось первое печатное издание его автобиографии (в пореформенный период впервые появляются также картины, литературные и музыкальные тексты о расколе и староверии). Источник

Хотя литературные опыты Аввакума обволакивает мистическая пелена, на них полезно посмотреть и в светской оптике: здесь есть не только литературное новаторство в форме, но просматриваются и те “проклятые вопросы”, над которыми в дальнейшем будет биться “большая” русская литература 19 столетия.

Другие тюрьмы и среди них – три Бастилии: одна французская и две российские

В тюремных застенках писали не только религиозные, политические или научные трактаты, но и художественные произведения. Некоторые из их создателей вошли во всемирный литературный пантеон. Это, к примеру, Мигель де Сервантес Сааведра, начавший выводить образ своего хитроумного идальго в неволе или О. Генри, создавший в этих же условиях некоторые свои новеллы. Обоим классикам вменяли в вину растрату.

Прежде чем подарить психиатрии свою фамилию для обозначения патологической тяги к насилию и закончить дни в психиатрической лечебнице, Донасьен де Сад (маркиз де Сад) старательно наполнял содержимым личное портфолио радикально-гедонистических впечатлений. Часто это происходило в фамильном замке и часто перемежалось уголовными преследованиями, травлей и тюремными отсидками. Оказавшись в Бастилии, маркиз погрузился в чтение Ламетри, Руссо, Дидро, Вольтера (последний сочинял свою дебютную трагедию “Эдип” в этой же тюрьме) и, во многом полемизируя с просветителями, сам начал писать.

И русские “Бастилии” – Петропавловская и Шлиссельбургская крепости – оказывалась местом, где складывались строки и строфы.

В первые же часы в Трубецком бастионе Кропоткину принесли книги, но два-три первых месяца не разрешали иметь письменные принадлежности, поэтому князь-анархокоммунист принялся сочинять исторические повести для крестьян в уме: разрабатывая фабулу и диалоги, он ходил по периметру своей камеру по специальной программе, стремясь пройти не менее семи верст в день.

Обложка изданного в 1989 г. Корнельским университетом романа Николая Чернышевского “Что делать?”. Сам роман был написан сразу после реформы 1861 г. в каменном чреве “петропавловки” и оказал сильнейшее влияние на российское освободительное движение. В это же время и здесь же литературной работой занимался другой известный “шестидесятник” Дмитрий Писарев. “Отметился” в крепости-тюрьме и полемизировавший с Чернышевским Достоевский (здесь им сочинён “Маленький герой”). Наконец, в “петропавловке” написал книгу о Марии Волконской пушкинист, историк литературы и сценарист Павел Щеголев. Источник

Когда Кропоткину разрешили научные занятия, обеспечили его новейшей географической литературой и стали приносить письменные принадлежности (правда только на время светового дня), он занялся разработкой своей ледовой гипотезы. В “Записках революционера” он пишет, что “согласился бы жить всю жизнь на хлебе и воде, в самом сыром подвале, только бы иметь возможность работать”. В каземате Кропоткин написал двухтомный труд, в котором критически анализирует заблуждения исследователей относительно происхождения ледников, разрабатывает вопросы географии высоких широт и ландшафтоведения.

В другой знаменитой имперской политической тюрьме – Шлиссельбургской крепости – сидели и писали, например, декабрист Вильгельм Кюхельбекер или народоволец Николай Морозов (за 20 лет в одиночной камере он стал учёным-энциклопедистом, писал труды по астрономии и химии, естествоведческий наупоп, стихи и научную фантастику, но сегодня известен и как один из предтечей так называемой “Новой хронологии”).

Михаил Новорусский – тоже народоволец – вспоминает, что работа с книгами в Шлиссельбурге составляла главное содержание арестантской жизни, а прозябание без литературы могло привести к умопомешательству или суициду. Склонность к стихотворству, проявившаяся в крепости, как он пишет, почти у всех его соратников, нашла реализацию в рукописных журналах, куда помещали также беллетристику, научные очерки и чертежи, карикатуры и рисунки.

О литературной работе в Шлиссельбургской “Бастилии” и о лайфхаках в тюрьме, Новорусский написал впоследствии популярную книгу для детей ”Тюремные Робинзоны”. Кстати, первый премьер-министр независимой Индии Джавахарлал Неру тоже начал серьёзные литературные занятия, пребывая в тюрьме и пытаясь изложить события всемирной истории образно и доступно для детского восприятия. Своими 170 истпоп-эпистолиями, написанными в течение полутора лет, он пытался оказать влияние на воспитание своей дочери Индиры – в будущем, крупной фигуре в политической истории 20 века. И все другие свои значительные произведения Неру написал, скитаясь по индийским тюрьмам.

Государство выработало самые разные формы пенитенциарных ограничений и литературная работа в политической тюрьме Российской империи, конечно – не то же самое, что складывание стихотворных строк в лагере системы ГУЛАГ. Находились люди, способные писать и в условиях каторги: например, декабристы К. Торсон, Г. Батеньков, В. Штейнгель, С. Трубецкой, писавшие в Сибири стихи, этнографические очерки, астрономические, биологические, климатологические и исторические трактаты или поэт, писатель и переводчик, первый в России популяризатор идей женской эмансипации Михаил Михайлов, сочинявший на Нерчинской каторге “Вместе” – роман, который если не был бы утрачен, мог затмить “Что делать?” Чернышевского.

Вполне благоприятствовала писательству политическая ссылка. Для сосланных на Русский Север А. Луначарского, А. Амфитеатрова и А. Грина ограничение свободы стало довольно плодотворным литературным периодом (любопытно, что прототип Ассоли в самом знаменитом произведении последнего ”Алые паруса”, вероятно, тоже политическая ссыльная и каторжанка – эсерка Екатерина Бибергаль).

В Вологде, к примеру, в начале 20 века политические ссыльные определяли весь культурно-интеллектуальный климат. Тот же Луначарский и Богданов (Малиновский) создали здесь из “политиков” литературную группу, занявшуюся написанием корреспонденций для ленинской “Искры” и организацией литературно-философских дискуссий. Эта же группа печатала на гектографе марксистскую литературу с вымышленными выходными данными. Варлам Шаламов, в посвящённой родному городу книге, писал о ссылке в Вологодскую губернию, как об отписке “либеральных царских министров начала XX века. Потому-то в Вологде и не проходило дня без рефератов, диспутов, споров”. Сам он, будучи в конце 1940–х гг. колымским зэком, пишет стихи, а в народовольцах и эсерах до конца жизни видит нравственный идеал человека (Наталья Климова – эсерка-максималистка, о которой Шаламов собирался и начинал писать книгу, после вынесения ей смертного приговора сама пишет довольно известное произведение – “Письмо перед казнью”).

Пребывая во внутренней тюрьме на Лубянке, стихи писал и Николай Бухарин. Здесь он работал над двумя философскими трудами и автобиографическим романом “Времена” (перед судом и расстрелом успел написать семь глав).

За перо брались не только политические заключённые. Калифорниец Стэнли Уильямс, которому инкриминировали убийства и бандитизм, почти полжизни провёл в ожидании смертной казни. В тюрьме он начал писать детские книжки, пафосом которых стало неприятие уличного насилия. В Нобелевский комитет даже подавалась заявка о присуждении Уильямсу премии, что не помешало губернатору Арнольду Шварценегеру отказать ему в помиловании. В декабре 2005 г. 51-летнему Уильямсу ввели смертельную инъекцию. За казнью наблюдало около полусотни человек, среди которых была его адвокат и редактор его книг.

Австралиец Грегори Робертс был героинозависимым, грабил автозаправки и банки, совершил побег из тюрьмы и около десяти лет нелегально жил в Индии. Наиболее известную его книгу – роман “Шантарам”, написанный во время второй отсидки, сегодня препарируют филологи и лингвисты всего мира.

Но и криминал, отрефлексированный в неволе, мог начать считываться, как политический акт: неграмотный 19-летний японец Нагаямо Норио, осуждённый в 1969 г. за серию убийств, в ожидании казни самообучился чтению и письму, чтобы писать романы и даже получать литературные премии. Японская радикальная молодёжь увидела в его текстах социальный протест.

Постер фильма “Живи сегодня, умри завтра” 1970 г. (реж. Канэто Синдо). В главном герое угадываются черты и Нагаямо Норио. Создатели фильма объясняют его девиации беспризорничеством и тем, что в детстве он стал свидетелем изнасилования и последующего умопомешательства старшей сестры. В 1971 г. фильм был удостоен Золотого приза на 7-м Московском международном кинофестивале. Источник

Гонорары за два биографических бестселлера “Слёзы неведения” и “Деревянный мост” убийца перечислял родственникам своих жертв, а спустя годы после того, как в 1997 г. Нагаямо был повешен, доходы от продаж его книг всё ещё поступают в фонд помощи бездомным и работающим детям всего мира.

И другие мрачные места, которых музы, казалось бы, должны избегать

Если тюрьма (не говоря уже о ссылке) относительно благоприятствовала литературным упражнениям, то наверное, наименее подходящие условия для любой творческой работы – это фашистские застенки и концлагеря.

Родившийся в Италии фашизм нашёл здесь и одного из самых своих известных узников-писателей. Антонио Грамши провёл в тюрьмах около десяти лет и умер, вероятно, из-за спровоцированного условиями неволи кровоизлияния в мозг. Во время трибунала обвинитель откровенно признался, что цель муссолиниевского государства – лет на двадцать лишить Грамши возможности умственной работы.

Однако лишить мысль свободы – и сегодня ещё неосуществимая мечта всех диктаторов мира. Быстро справившись с подавленностью первых тюремных дней, Грамши составляет для себя программу чтения и письма. Он разрабатывает несколько исследовательских направлений, среди которых генезис итальянской интеллигенции, её культурные разветвления и психология; сравнительное языкознание (для этого параллельно изучаются русский, немецкий, испанский и португальский); история и драматургия итальянского театра и эволюция народного литературного вкуса.

Для своих сыновей Грамши пишет в тюрьме короткие сказки. Пристально исследуя тюремные порядки и быт, он огорчается из-за раздельного содержания политических и уголовных, поскольку за последними старается наблюдать в фольклорном и психологическом ракурсе. Предметом его исследовательского интереса становится и охрана, а тюремный устав в одном из писем назван им “кладезем познаний для изучения человеческой психологии”.

Временами Грамши признаётся родным в потере интереса к книгам и работе, но ужасаясь деградации и смирению многолетних арестантов, всякий раз самодисциплинируется.

“Тюремные тетради” – цикл разноплановых текстов, затрагивающих вопросы философии, истории, религиоведения, литературы, педагогики и искусства был создан Грамши в тюрьмах Тури и Формия. Одна из ключевых идей здесь – идея гегемонии. Автор отмечает, что не только насилием и принуждением государство воспроизводит себя, но и присоединением управляемого большинства к мировоззренческим концептам управляющего меньшинства. Большую роль в этом играет массовая культура.

Исследователь творчества и биографии Грамши Александр Големба пишет о гегемонии, как о бессознательной трансформации массами воли господствующего класса в свои поведенческие нормы и обычаи: “... философия господствующего класса уже не воспринимается классами угнетёнными как таковая. Она в итоге многократных и более чем усиленных вульгаризаций превратилась в философию масс. Она как бы стала общепринятым здравым смыслом, прописью, общим местом”.

“Тетради” (они в буквальном смысле представляли собой 32 тетради) были спасены и нелегально вывезены в СССР Татьяной Шухт – сестрой жены Грамши и адресатом многих его писем, а после окончания Второй мировой войны возвращены в Италию и изданы.

В Равенсбрюке была умерщвлена писательница и поэтесса Луиза (Лас) Асланян, а некоторые ей рукописи были уничтожены гестапо. В концлагере Лас писала антифашистские стихи, а этнограф Жермен Тийон, исследуя лагерный быт методом включённого наблюдения (всё это в послевоенное время окажется очень важным для понимания анатомии режима массового уничтожения людей), параллельно сочиняла здесь же оперетту под названием “Верфугбар в аду”. Смех над палачами становится в ней ответом на расчеловечивание концлагерных узников. За месяц до освобождения Жермен, её мать – писательница и тоже участница Сопротивления – Эмили Тийон была умерщвлена в газовой камере Равенсбрюка.

В ожидании гильотинирования стихи писали Муса Джалиль и его менее известный земляк Абдулла Алиш. “Моабитская тетрадь” Джалиля была написана в берлинской тюрьме Моабит на самодельных блокнотах из обёрточной бумаги.


Постер советского художественного фильма “Моабитская тетрадь” (реж. Л. Квинихидзе). Фильм посвящён деятельности Мусы Джалиля и его соратников в подпольной антифашистской организации внутри легиона вермахта “Идель-Урал”. Источник


Чешский журналист и писатель-антифашист Юлиус Фучик в застенках гестапо на папиросной бумаге написал книгу “Репортаж с петлёй на шее”. В 1943 г. он был повешен, а день его казни стал позднее Международным днём солидарности журналистов.

В оккупированной фашистами Франции в какой-то момент появилось понятие литература Сопротивления. Им обозначали запрещённые нацистами книги, написанные в антифашистском подполье или в тюрьмах гестапо. Связанное с “Сетью музея Человека” и партизанами-антифашистами, подпольное “Полночное издательство” выпустило в 1941–1944 гг. написанную в петэновском лагере книгу Леона Муссинака “На плоту Медузы”; первую часть написанной Клодом Морганом в плену книги “Цена человека”; автобиографическое эссе Габриэля Пети, написанное в ожидании казни (опубликовано в книге “Пеги – Пери”); “33 сонета, сочинённых в застенке” Жана Кассу; “Слово о ненависти” Габриэля Одизио.

Сборник стихов “Честь поэтов ”, подпольно изданный в 1941 г., даже начинался разделом Написано в тюрьме, где были представлены четыре поэта и одна поэтесса. Ещё больше книг, осмысляющих тюремно-лагерный опыт, было издано во Франции уже после 1945 г. (например, “Человек и зверь” Луи Мартена-Шафье или “Букет” Анри Кале).

Писательство (в любых своих специализациях) в неволе оказывалось часто не просто способом заполнить бездну “свободного” времени, но методикой выживания и техникой сохранения душевного здоровья, тактикой сопротивления, мести, борьбы с оппонентами или коммуникации с близкими. Никто ещё не вывел формулы идеальной рабочей обстановки для пишущего человека и как не грустно констатировать этот факт, но не самая худшая часть человеческой культуры родилась (может быть, только и могла родиться) за решёткой.

(Впервые опубликовано - здесь). 

Флинт Флинт6 дней 8 часов 43 минуты назад

Комментариев к заметке пока нет. Ваш комментарий может стать первым!

Ваше сообщение по теме: