Мой константинопольский вояж

Я люблю путешествовать. Но никогда поездки в отпуск не считала путешествиями. Не знаю, почему. А вот позже командировки по разным местам стали ощущаться как путешествия. В 90годы их появилось достаточно много -- и спонтанных, и запланированных. Тогда мне показалось, что я приблизилась к своей мечте. Я не помню точно, когда она поселилась в моей душе, казалось, что очень давно. но именно в эти годы она стала явственной. Увидеть Иерусалим и побывать в Стамбуле. Не думаю, что она возникла под влиянием каких-то конкретных книг. Многих и как-то постепенно.

Казалось, что это не совсем прямо соответствует формулировке темы , сомнения тормозили мою отвагу написать о том, что мечта эта сбылась. Однако заметка Инны и комментарии к ней придали мне решимости рассказать .

А потом не на пустом же месте рождаются мечты. К мысли об Иерусалиме меня подтолкнул Булгаков с своей заоблачной сценой, оживившей Понтия Пилата. Мне захотелось опустить его на реальную Иерусалимскую площадь. А совершиться это могло только в том случае, если бы я попала в реальный Иерусалим. И это случилось. И только после этого я уже умножала свое видение древнего города книгами. Фильм Мела Гибсона «Страсти Христова» усилил мои впечатления об Иерусалиме, поскольку лег на знакомые уже мне картины. А читать роман Ю. П. Вяземского «Сладкие весенние баккуроты» было просто упоительно: я видела дороги, которые проходили, проезжали действующие лица настолько зримо, что это создавало объемную весомость слов. В этом случае, конечно, сильнее обратная связь мечты и её воплощения в прочитанных позже книгах.

А вот есенинская строка «Никогда я не был на Босфоре» заронила мечту о нём и Стамбуле, которая выросла после булгаковского «Бега» и других книг о русских эмигрантах до величины Константинополя. Но физически всё равно объем сокращался до величины Стамбула.

« И хотя я не был на Босфоре —
Я тебе придумаю о нем.
Все равно — глаза твои, как море,
Голубым колышутся огнем»

Но моя поездка состоялась, и я попробую, не придумывая, выразить то, что увидело моё воображение. Голубой цвет глаз рабынь-славянок всё-таки остался в турецком генофонде, и можно встретить на смуглых лицах турок голубые глаза. Повсеместно висящие голубоглазые амулеты–обереги против сглаза как будто заостряют силу голубых глаз. В разных вариантах превратившись в сувениры, они висят, позванивая,чуть ли не на каждом углу, словно застывшие брызги моря.

А море, примыкающее к Стамбулу с юга, как будто естественное продолжение города, удивительно. Оно меняет свою окраску чуть ли не в течение часа. Мраморное море, по-турецки Marmora Denizi. Оно мне показалось совершенно непохожим на виденные до сих пор моря:

А море тянется змеясь. И, млея, плавится.

Слепит неистово, но глаз не оторвать.

Восторг в названии, как в имени красавицы.

Великолепна мраморная стать!

Денизи Мармора как воплощение мрамора
Живой непостоянной красоты ­

От сине-чёрного насупленного траура

И до обманчивой лазоревой мечты.

Шагать по берегу, до бесконечности,
Вслед за волнами, дальше маяка.

Забывшись в лёгком сне беспечности,

Очнуться от нежданного гудка,

От громких чаек надоедливых,

Нахально бьющихся у самых глаз.

За ходом времени, замедленным,

Вернуться в глубину его назад.

Первая прогулка по берегу Мраморного моря до самого маяка убеждала: да, это Стамбул. Мелкие катера, небольшие пароходики с развевающимися турецкими флагами не давали повода усомниться в этом. Море делило свою красоту с городом, и это было прекрасно. Но больше всего мне хотелось окунуться в Константинополь. Найти его ощутимые следы, почувствовать его атмосферу, представить его величественность. И чтобы ароматы Стамбула не вмешались в это предвкушение, решила, что начну главное знакомство с утра нового дня.

От Золотых ворот по пути к храму Святой Софии и храму Святой Ирины как самому весомому доказательству Византийских времен. И всё-таки самым внушительным и самым настоящим оказывается стена. Она безмолвна, в каких-то местах обросла мхом, в каких-то местах разрушена, в каких-то сохранилась больше, но тронута только временем, а храмы приспосабливались к новым нуждам и изменялись в свете новых желаний.

Превращённая в мечеть Айя-София волею Ататюрка стала в 1935 г. музеем, но с 2020 здесь снова мечеть. Внутреннее пространство храма (наос) подчиняет тебя сразу, колонны придают ему особую торжественность, несколько инородными деталями смотрятся вывески с изречениями из Корана, однако когда поднимаешься выше по галереям к куполу, там в вышине сохранившиеся фрески икон вносят смягчающее умиротворение. И первая горечь приглушается.

Прости, Стамбул, но не тебя я вижу.

Ищу Константинополь... а ещё Византий.

Одна стена?! Я прижимаюсь ближе -

Скользит рука по камню, словно мантии.

Что помнят камни о живых когда-то?

Победы клич и вздохи побеждённых?..

Остался звук величия Царьграда

В вратах, открытых принуждённо.

Простила ль нам, о Мудрая София,

Жестокость дерзкую рабов слепых?

И смогут ли когда-нибудь суфии

Призвать к единству дел земных?

Твой лик, прощающе печальный,

Заполнивший собою весь наос,

Соединил арабов вязь и тайну

Колонны, плачущей без слёз.

Одно смирение. И всё, как было...

Толпе, зевающей, едва ль понять,

Что не страдание в глазах скопилось,

А утешение, милость, благодать.

А дальше пёстрый разноликий Стамбул . Величественная Сулеймание и другие мечети, высокие минареты, красочные благоухающие базары создают тот восточный колорит, который можно встретить и в других турецких городах.

Но Босфор, разделяющий Стамбул на две разные территории, придаёт городу ту особенность, которая внесла в быт горожан свои традиции. Необычные виллы по берегу, оригинальный водный транспорт. Связь с разными берегами со временем усовершенствовалась: мосты, паромы, но сохранила свою романтику, и вечерние огни Босфора зазывают на вечернюю прогулку горожан и туристов.

Что поразило, я думала, мне показалось, что турки более пятисот лет после завоевания Константинополя, продолжали сражаться с ним. Им не хотелось вовсе жить в Константинополе, им опостылела Византия, они стирали её следы, выстраивая свои кварталы порой хаотично, согласуясь лишь с своими удобствами. Гармония не была целью. Отчего?

Хотелось больше узнать о Стамбуле от самих стамбульцев. И вот он город глазами человека, родившегося и состоявшегося в нём. Орхан Памук. «Стамбул. Город воспоминаний». По-моему, в какой-то мере я нашла подтверждение своим мыслям. Не сказать, что автор не любит свой город, но явно не пылает страстью его привязанность к родным местам.

«Стамбул моего детства – черно-белый, как старые фотографии, погруженный в полутьму, свинцово-серый город. Таким он был для меня и таким остался в моей памяти – отчасти потому, что я, хотя и рос в печальном музейном полумраке, был привязан к нашему дому.»

Любовь к городу через любовь к дому. Раздражение константинопольского присутствия, которое особенно подчеркивалось приезжающими – туристами, людьми по долгу службы.

« Благодаря черно-белой атмосфере, объединившей стамбульцев единой судьбой и поэтому неистребимой, отчетливее ощущается, насколько печален этот город.»

Печаль как главный признак отношения стамбульцев к своему городу проявилась жестоко. Есть в книге вот такая главка:

«19.Отуречивание Константинополя: взятие или падение?

Беспорядки, во время которых толпа разрушала церкви и убивала священников, заставляют вспомнить описания грабежей и жестокостей в книгах западных историков, пишущих о падении Константинополя.»

Конечно, это не о любви. Но о ней тоже можно прочитать. В книге француза Клода Фаррера «Человек, который убил», написанной в начале 20 столетия. Однако речь в ней не об убийстве. История в книге драматично-романтичная, полностью растворившаяся в атмосфере Стамбула. Не зря роман считали путеводителем по Стамбулу. Герой же романа военный атташе маркиз Рено де Севинье Монморон упорно использовал в своем обиходе Константинополь, отделяя его от Стамбула. «И в Константинополе, где Стамбул -- офорт, а Босфор -- пастель,..» И всё-таки Рено де Севинье открывает тот удивительный Стамбул, который покоряет его сердце. Но это взгляд иностранца, может быть, поэтому он ближе мне?

А вот так считает другой персонаж Мехмед-паша:

« Нет, полковник, не Византия. Пять веков оттоманского владычества похоронили Византию. Не жалейте о ней: она была достаточно отвратительна. Посмотрите, что от нее осталось: эта громада Святой Софии, как неуклюжая крестьянка, неумело раскрашенная в красный и желтый цвета. Византия была богата, тяжеловесна и безвкусна…

Наши победоносные минареты высятся над Византией, точно памятники славы. Взгляните направо: там минареты султана Селима, налево -- султана Ахмета. Впереди, направо, древняя мечеть султанши Валиде, над ней -- султана Сулеймана, друга вашего короля Франциска Первого; вон там -- султана Баязеда, Нури-Османа; дальше -- Мехмед-Фати, завоевателя, и внизу, напротив -- два белых острия -- мечеть Шах-Задэ…».

Но нет, не похоронили более чем пять веков Византию, недостаточно было построено победоносных минаретов, если понадобился погром в 1915 году, вычистивший остатки христианской Византии, и тогда исчезли кварталы греков, армян.

Но разве можно насилием разрушить то, что сильнее железа – дух. И он оживал и возвращал Стамбулу всё созданное веками. Об этом стоит почитать «Энциклопедию Стамбула»: коллекцию интересных фактов и занимательных историй, собранную Решатом Экремом Кочу.

И хочется надеяться, что сегодняшние события не нанесут Стамбулу новых разрушений. Он сохранит свою многоликость и будет беречь свое наследие, открываясь каждому своей особой стороной. И время выстроит гармоничную связь времён, ту, которая обогащает нашу духовность:

Нам время вечность обещает ­

Живёт в метафорах латынь.

Стамбул радушно возвращает

Для каждого свой мир святынь.