Женщина, переписавшая свою биографию

«Для путника обитель хороша

Лишь та, что в небесах и нам не вновь

Ковчег, в который возвращается душа,

Всевышнего властителя любовь.» Чарльз Маккей

Есть ли свой характер у женского романа, отличный от мужского? То есть пишут ли женщины иначе, чем мужчины? И вообще можно ли судить о произведении с этих позиций? Раньше мне такая мысль даже и не приходила в голову. Главное, чтобы книга увлекала, а кем она написана, не так уж и важно. А теперь вдруг эта мысль возникла и осела в голове. Не на пустом месте возникла. Тема конкурса заметок в сентябре оказалась камешком, брошенным в уже взбудораженную гладь размышлений: я открыла новое для себя имя Марии Корелли. Иногда аннотации вводят в заблуждение своими определениями жанра, в каком пишет писатель. Мистико-фантастическая характеристика книг Корелли отпугивала меня. Но название романа «Скорбь сатаны» пересилило недоверие, а имя «Мария Корелли» у английской писательницы подогрело интерес.

И роман захватил меня вдохновенной силой скорбной мысли Сатаны, которая двигала нехитрый, уже известный, сюжет продавшейся души дьяволу. Удивительно, что именно развитие этой мысли подчиняет себе и мистику, и фантастичность в повествовании, отодвигая их на задний план как не очень-то существенный элемент. Мне показалось, что философия романа созрела в мужской голове. И вывернутая наизнанку писательская душа Джеффри Темпеста укрепляла в достоверности этой мысли. Психология изменяющегося сознания нищего писателя к миллионеру и в обратном направлении беспощадно воспроизводится автором без всякой доли снисхождения. Очарованность Темпеста князем Риманцем лишает бедного писателя всякой аналитической способности оценивать произошедшее с ним.

И это выливается в тонкую сюжетную игру, мы все понимаем, что за персонаж князь, но легко поддаемся игре и вместе с героем идём к развязке как бы не понимая, какой она будет. Появление женского писательского персонажа – Мэвис Клер усиливает эффектность этой стилистики. Тут не обходится без иронии автора к мужскому собрату. Но звучит она мягко и завуалированно. Два писательских образа – мужской и женский, два писательских стиля, два типа отношения к жизни.

В романе приём параллельности используется не только в расстановке образов, он задан в самой идее содержания: «И Божий Глас, прекрасный и ужасающий, ответствовал: «Люцифер, Сын Зари, ты доподлинно знаешь, что перед ликом Моим ни единое слово не может быть сказано впустую и напрасно. Бессмертным дарована свобода воли, а посему поступай согласно слову своему! Да низвергнешься ты, гордый дух, с высокого престола – и ты, и товарищи твои! и не вернешься, пока сам человек не искупит твой грех! Каждая душа человеческая, что поддастся искушению твоему, станет новой преградой меж тобой и небесами; каждый из тех, что по воле своей отринет тебя и поборет, вознесет тебя выше к утраченному дому! Когда же тебя отвергнет весь мир, Я прощу тебя и приму назад – и только тогда» …

Искупление человеком дьявольского греха? Не кощунственна ли и не греховна ли сама по себе подобная мысль?

«Бедный Люцифер! Разумеется, его изгнание будет длиться вечно, и расстояние меж ним и небесами расти каждый день – ведь человек никогда не поможет ему исправить свою ошибку. Человек быстро и с радостью отречется от Бога – но от дьявола никогда.» 

Но скорбь сатаны в романе не столько по этому поводу, сколько потому, что люди забыли о своей   любви к Богу.

Определения романа, какими он сопровождается, мне кажутся поверхностными, навеянными лишь стилистическими приемами автора. На мой взгляд, это роман-аллегория. Роман, выросший в пору усилившейся социальной несправедливости и возросшей общественной безнравственности. В романе ярко проявляется личность автора: её судьбы хватило, чтобы наполнить живыми конкретными фактами три образа в романе – Джеффри, Сибиллы и Мэвис. В какой-то мере образ Клер – оболочка самой Корелли. В архиве есть фотография, по которой можно судить, что она стала прообразом своего персонажа.(См.фото ниже)

Ну а мне понравился этот её портрет:

Брэм Стокер и Мария Корелли в одном лице, в одной персоне – Мэри Маккей. Разве это не замечательно и не доказательно, что писательский талант не имеет биологического рода?