Леонид Цыпкин. Лето в Бадене

Опять попалась на глаза хвалебная рецензия на книжечку Цыпкина о Достоевском. Помню точно, что был от нее не в восторге и даже что-то выложил в интернет. Пришлось потратить полчаса, чтобы найти свой отклик - поисковик не видел мой древний сайт, а я о нем забыл (оказалось, это было сразу после выхода опуса в 2003, двадцать с лишним лет назад). Поэтому и решил какие-то материалы перепостить.
Начинаю с "Лета в Бадене".

«Промахи против истины и умышленные клеветы до такой степени иногда наглы и бесстыдны, что становятся даже забавны»

«Таких книжек я видел много, некоторые из них читал. Фабрикованы они или иностранцами или даже русскими, - во всяком случае людьми необходимо бывшими в России. В них называются известные имена, сообщается история известных лиц,
описываются события, действительно бывшие, - но всё это описание неверно, с искажением для известной цели».
Ф. М. Достоевский

Леонид Цыпкин. Лето в Бадене – М.: НЛО, 2003

Не так давно вышла «Осень в Петербурге» Джозефа М. Кутзее – тоже роман – будем ждать книжек про весну и зиму. И если про Кутзее, разлауреата букеровских премий, еще можно было сказать, что чего-то там переводчик не вытянул, то здесь как раз обратный случай – лучше бы издатели выпустили Цыпкина в переводе с английского – такая задумка, как пишет в послесловии Андрей Устинов, была – или переводчик бы постарался, и мы получили качественный продукт, или – при невозможности вытянуть – все недостатки текста списали на него.
Сейчас модно помещать определенных исторических и мифологических персонажей в альтернативные варианты истории. При издании таких книг говорят, что это художественное произведение и не надо придираться к нестыковкам – нет «смысла искать неточности» – так, мол, было задумано автором, у него, дескать, «прозаическая лицензия», но пусть он назовет своего персонажа, допустим Пупкиным, и посмотрим - обратит ли на его опус хоть кто-нибудь внимание.
При создании подобных версий выбирают наиболее скандальные варианты – хотя они в большинстве своем давно опровергнуты серьезными исследователями – нужно же чем-нибудь привлечь публику. У Достоевского это – «кайма», «Матреша» и «порка». Все они, естественно, наличествуют в этом романе.
Кстати, слухи о телесном наказании Достоевского впервые озвученные публично в книжонке Гримма – написанной еще при жизни писателя, в 1858 – муссируются, правда, уже под садомазохистским соусом, не только Цыпкиным, но и Тополем, и прочими подобными им: где только не секли Достоевского по желанию этих авторов – и в III Отделении, и на каторге, и в Семипалатинске. Нет, не зря Федор Михайлович говорил: «От всякой клеветы, как бы она ни была безобразна, все-таки что-нибудь останется».
Так же – явно для раскрутки – педалируется «еврейский вопрос»: а Достоевского в ряды антисемитов стараются запихать как его противники, так и его «защитники». Я скажу только, что выпадов против полячишек и немцев у него не меньше – и никто из них не впадает в истерику.
Еще можно добавить, что Достоевский был не столько против евреев, сколько против жидов и жидовствующих – эксплуататоров, ставивших во главу угла только выгоду, в число их часто были записаны и православные.
Впрочем, наверное, лучше привести цитату из письма Ковнеру самого Достоевского, даже подглавку в главе «Дневника писателя», посвященной еврейскому вопросу, назвавшему «Но да здравствует братство!»: «Но оставим, тема длинная. Врагом же я евреев не был. У меня есть знакомые евреи, есть еврейки, приходящие и теперь ко мне за советами, по разным предметам, а они читают «Дневник писателя», и хоть щекотливые, как все евреи за еврейство, но мне не враги, а, напротив, приходят».
А прицепиться с национальным вопросом можно к любому: мне, допустим, не понравилось ёрничество Цыпкина в случае с простолюдином, ударившим писателя – автор объясняет прощение Федора Андреева Достоевским принадлежностью хулигана к русскому народу-богоносцу. Получается так, что Федор Михайлович не простил бы чухонца, или еще кого-нибудь. Ну, не слышал Леонид Цыпкин о простом христианском милосердии…
Кстати, о богоносце. Там же сказано, что особое богоносное предназначение русского национального ума и характера доказывалось Достоевским «употреблением нецензурных слов» простолюдинами – хотя это всего лишь обыкновенная зарисовка из быта летнего Петербурга, в конце которой, между прочим, Достоевский делает выговор матерившимся мужикам. Ну, чуток передернул – бывает…
Да и самого Цыпкина – при желании – можно обвинить в антисемитизме: что это за каламбуры – «Weisman’a, который … был из жидов, а Федя должен был его дожидаться», «в ожидании денег от Краевского» (вроде бы, от последнего-то денег и не ждали).
Но это – при желании… А лучше все-таки по Достоевскому: «Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей».
Большинство рецензентов – в интернете – видимо, не удосужились прочитать эту небольшую – по меркам русского романа – книжечку, хотя читается она – при минимальном знакомстве с биографией Достоевского – очень легко, и либо пересказали канву романа – обязательно разбавив рецензию жизнеописанием Цыпкина, либо просто повторили завышенные оценки из предыдущих рецензий.
У тех же, кто прочел, возникал недоуменный вопрос – а где же «неизвестный гений», где же «шедевр», который прошляпили, и в чем новизна стилистики Леонида Цыпкина? Но все равно никто прямо не решился написать, что король-то голый.
После обилия тире в «Тристраме Шенди» и у столь любимой Цыпкиным Цветаевой, обрывания предложений посредине в «Коте Мурре» – говорить, что «поразительные предложения, которыми написан роман – всецело его собственное изобретение», можно только в рекламных целях.
Я могу понять необходимость такого синтаксиса, когда предложение закручено так, что его не прервешь – или идет непрерывный поток сознания в духе Селина, с его многоточиями – но тут явно видны «швы»: при чтении некоторые предложения сами собой распадаются на более короткие – автору явно не хватает мастерства, чтобы выдерживать такой стиль.
Кое-где тире совсем не обязательны – это сразу поняли переводчики на немецкий и английский языки – и их вполне можно заменить другими знаками препинания: вся конструкция изначально вымученная. (Одна рецензентка тоже заметила это, но все равно написала, что при этом нарушится текучесть, плавность и т.п. – вот что значит десять раз сказанное слово «шедевр»).
У действительно «прозеванного» большого писателя Сигизмунда Кржижановского – тоже писавшего в основном в стол – были хотя бы внутренние рецензенты (и просто слушатели), у Цыпкина же – судя по предисловию культуртрегерши Сюзан Зонтаг – эту вещь при жизни автора мало кто читал, хотя ему явно не помешала бы встреча с непредвзятым оппонентом; впрочем, вряд ли ему это помогло – свою «тетку» из ИМЛИ Лидию Поляк, не воспринимавшую всерьез его прозу, он недолюбливал.
Честно говоря, такое чувство, что эта книга не только не является каким-то оригинальным словом в прозе, но даже на прозу-то не всегда тянет – в конце романа автор иногда сбивается на простой пересказ воспоминаний и т.п., что сразу превращает роман в очерк (или что-то подобное).
Если же говорить о психологизме и прочем, то тут достаточно привести только одну его «догадку» – о переломе, произошедшем с Достоевским на каторге: дело, оказывается, не в том, что он действительно осознал ошибочность своих предыдущих взглядов, а в том, что он представил их ошибочными – «не сообразуясь с доводами рассудка» – чтобы смириться с теми унижениями, которым подвергался на каторге.
Как был всю жизнь Леонид Цыпкин фотолюбителем, ценность снимков которого зависела от изображаемого предмета – у него это места Достоевского, так и в писательстве он остался всего лишь любителем, которого прочитают лишь потому, что написал он о Достоевском.
https://aljokin-1957.narod.ru/fan16.html