Лавр. Неисторический роман

Купить в магазинах:

My-shop.ru: 461RUB руб. купить
полный список магазинов

Скачать электронную книгу:

MyBook.ru: 99 руб. скачать
полный список магазинов
(4.5)
(0.0)
Читали: 102    Хотят прочесть: 54

Лавр. Неисторический роман, Евгений Водолазкин
Начать читать

Авторы:

Издательство: Астрель

ISBN: 9785271453854

Год: 2012

«У тебя, жено, опухоль в голове. Оттого ухудшается твое зрение. И притупляется слух. Он обнимает ее голову и прижимает к своей груди. Княгиня слышит биение его сердца. Затрудненное стариковское дыхание. Сквозь его рубаху чувствует прохладу нательного креста. Жесткость его ребер. Ей самой удивительно, что она все это замечает. Веруй Господу и Пречистой Его Матери и обрящещи помощь. Старец касается сухими губами ее лба. А опухоль твоя будет уменьшаться. Иди с миром и более не печалься. Отчего ты плачешь, Арсение? Я плачу от радости. Арсений безмолвно поворачивается к волку. Волк слизывает его слезы. »

"Лавр. Неисторический роман" - новое произведение финалист премии "Большая книга" Евгения Водолазкина, автора многочисленных работ в области древней и новой русской литературы, в том числе книг "Преподобные Святые Кирилл, Ферапонт и Мартиниан Белозерские" (в соавторстве) и "Всемирная история в литературе Древней Руси". "Лавр. Неисторический роман" - проза несомненно филологическая, и написать ее мог только специалист по средневековой Руси. При этом, сам же определяя жанр своей книги как "неисторический роман", автор подчеркивает, что это и не историческая проза, что герои его вымышленные, хотя и восходящие к узнаваемым прототипам. Обо всём этом и не только в книге Лавр. Неисторический роман (Евгений Водолазкин)



Книга удостоена премий:


"Живи покамест вне времени"

25
Роман Е. Водолазкина «Лавр» - финалист премии «Большая книга», о котором много хвалебных отзывов умных и известных людей, сравнивших Евгения Водолазкина с классиком постмодернизма Умберто Эко, а «неисторический» роман единогласно признавших новаторским.
И тут я, чувствуя себя почти Дантесом, который не знал, на что он руку поднимал, собралась писать рецензию на заслужившую высокую награду и столько эпитетов книгу. Рука моя дрожит, поскольку у меня восторга не появилось.
Начну, пожалуй, с жанра. Автор, между прочим, доктор филологических наук, специалист по древнерусской литературе, обозначил его (жанр) как неисторический роман. И отсёк тем самым всякие претензии читателей: а чего вы ждали? Историзма? Так сказано же: неисторический!
Сам Е. Водолазкин говорит, что это роман вневременной, «это во многом роман о времени, точнее - о его отсутствии». Это дало писателю возможность жонглировать сюжетными ходами как угодно, нарушать хронологию самым невероятным образом, быть может, новаторство в этом. Мне же при чтении это постоянно мешало. Уточню, что всё же это не фантастика, никакой речи нет о путешествиях во времени. Быть может, автор хотел вложить в это какой-то глубокий философский подтекст, не знаю, я пыталась найти в этом сверхзадачу, но мне не удалось.
Основные события разворачиваются в средневековой Руси XV века. Дед главного героя, целитель, передавший свои знания внуку, ведёт записи на бересте. «Христофор писал не потому, что боялся что-либо позабыть. Даже достигнув старости, он не забывал ничего. Ему казалось, что слово записанное упорядочивает мир. Останавливает его текучесть. Не позволяет понятиям размываться. Именно поэтому так широк был круг интересов Христофора. По мысли писавшего, этот круг должен был соответствовать широте мира». Мне нравится этот фрагмент, но сразу же вот что засядет занозой: «Записи свои Христофор обычно оставлял там, где они были сделаны, – на лавке, на печи, на поленнице. Не поднимал, когда они сваливались на пол, смутно предвидя их позднейшее обнаружение в культурном слое». Откуда у средневекового человека понятия о культурном слое? Таких вольностей в тексте много, меня это буквально вышибало из атмосферы средневековья, а я люблю «жить» в книге.
Вот опять я на обочине, выкинуло вихрем времени, а куда – не знаю. Напомню: XV век, герои идут собирать лечебные травы: «Из-под снега полезла вся лесная неопрятность: прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые бутылки». Быть может, автор хотел показать обратный эффект бабочки: то, что мы совершаем в настоящем, откликнется не только в будущем, но и в прошлом? Мне же периодически вспоминалась знаменитая фраза Станиславского.
Справедливости ради, надо сказать, что роман интересен (но как-то неоднородно интересен) и тем в нём много. В центре повествования – главный герой, врач, целитель, травник, который сменит волей судьбы или более высокой волей четыре имени. Лавр – последнее из них. Человек сложной, странной и страшной судьбы, в которой так много всего переплетётся. Всю жизнь любивший одну-единственную женщину и всю жизнь разговаривавший с ней, даже когда её нет рядом, совсем нет.
Роман разнопланов: есть моменты, рисующие атмосферу средневековых городов и посадов, детали быта, одежды, обычаев; есть моменты авантюрно-приключенческие вроде нападения разбойников, плавания в шторм по морю, встрече в пустыне с арабами и мамлюками; есть моменты очень грустные и трогательные.
Постепенно роман превращается в житие (описание жизни святого), а жизнь святых обычно была трудной и горькой. Вопросы веры, неверия, Бога, конца света – центральные в романе.
В тексте много вполне симпатичных стилистических вещей. Состоит он из четырех книг: “Книга познания”, “Книга отречения”, “Книга пути” и “Книга покоя”, главы обозначены по-древнерусски, буквами, имеющими числовое значение. В нём даже не банальное предисловие, а пролегомена (др.-греч. προλεγόμενα — предисловие, введение). Герои обращаются друг к другу «Арсение», «Устине» - в давно ушедшем звательном падеже. Довольно много вкраплений древнерусских слов и предложений. «Господь рече:
Глаголи Аврааму, яко пришло ему время изыти из жизни сея». (Не пугайтесь, они понятны даже интуитивно и совсем не мешают).
Кстати, как уже отметил предыдущий рецензент Scipion, в тексте нет знаков препинания при прямой речи, она вообще никак не выделена.
При всех названных приятных стилистических моментах, с языком автор обращается слишком вольно. Юродивый Фома говорит посаднику Пскова: «Да не парься ты, ё-мое!» За минуту до этого всё тот же Фома советовал на древнерусском: «Даждь же ему великий град Псков, и се довлеет ему на пропитание». Когда он успел овладеть сленгом века XXI – сие мне не ведомо. Ах да, роман же вневременной! Этим вообще можно всё оправдать. Возникает ощущение некоего стёба, даже не иронии, но при заявленной серьёзной, даже высокой тематике это кажется совсем неуместным.
Финал поразил. Конец Лавра странен, хотя и предопределён им самим, трагичен и страшен.
Конец романа красив.
«Ты в нашей земле уже год и восемь месяцев, отвечает кузнец Аверкий, а так ничего в ней и не понял.
А сами вы её понимаете, спрашивает Зигфрид.
Мы? Кузнец задумывается и смотрит на Зигфрида. Сами мы её, конечно, тоже не понимаем
».
Мне показалось, что ради этой последней фразы и написан весь роман.

Что убо чтеши? Да "Лавра" Водолазкина.

18
При всей условности и относительности любого жанра мы, в общем-то, вынуждены давать авторскому тексту какое-то определение, хотя бы для общения друг с другом. Мол, читал? Читал. И что это? Ну, скажем, триллер, или авантюрная комедия, или исторический роман. Обложка этой книги уже обещает что-то новенькое – «неисторический роман». Хороший ход, полагаю. Однако уже в аннотации автор/издатель дает некоторое пояснение этому возможному неологизму: «Филолог, специалист по древнерусской литературе, он не любит исторических романов, «их навязчивого этнографизма – кокошников, повойников, портов, зипунов» и прочую унылую стилизацию. Используя интонации древнерусских текстов, Водолазкин причудливо смешивает разные эпохи и языковые стихии, даря читателю не гербарий, но живой букет».

Правда, после такой аннотации понятно, что ты имеешь дело скорее не с возможным неологизмом, а с попыткой усидеть на двух конях. Один – форма и популярность, другой – серьезность проблематики. Последний «конь» не оставляет сомнений после вот такого заявления: «Есть то, о чем легче говорить в древнерусском контексте. Например, о Боге. Мне кажется, связи с Ним раньше были прямее. Важно уже то, что они просто были. Сейчас вопрос этих связей занимает немногих, что озадачивает. Неужели со времен Средневековья мы узнали что-то радикально новое, что позволяет расслабиться?» А всем известно, что «на двух конях скакать – седалища не хватит». Нет, в каком-то другом случае возможно, но здесь есть сомнения.

Изображаемый Водолазкиным мир, главным образом, мир средневековой Руси (XIV век). Но для этого он использует не исторические события и не объекты материальной культуры, автор очень скуп на бытовые описания и исторические приметы. Водолазкин создает свой художественный мир за счет объектов духовной культуры: литературных и прочих текстов, вроде «Александрии» (версии греческого романа о похождениях Александра Македонского), «Книги Авраамовой не от Священных Писаний» (иными словами, один из апокрифов Ветхого Завета), обрядов и народных примет, вроде проверки невинности с помощью мешка и реки, описания трав с целебными и не очень свойствами («воронье сало» (очитник пурпурный), «царевы очи» (росянка круглолистная)), фольклора и лубочного христианства, вроде сказов о Китоврасе и прочих историй, вроде той, где воин и в гробу не может упокоиться без покаяния, и, естественно, за счет православной догматики.

Но, как известно, существенную часть духовной культуры любого общества составляет язык. И вот здесь начинается игра, но не ради игры.
Не трудно было догадаться, что вести описание на языке XIV века было бы самоубийством популярного писателя, причем свидетелей этому самоубийству было бы катастрофически мало. Поэтому автор ведет повесть на вполне современном литературном языке, разбавляя его разговорным и древнерусским. К слову, в «Лавре» эмпирический автор не подменяет себя каким-нибудь древнерусским сочинителем, как Эко для стилистических целей заслоняется фигурой монаха Адсона. Поэтому в тексте легко соседствует «Помози нам, Устине, аще можеши», «Аще же тя зде единожды обрящу» с «-Ты кто? ..й в пальто» (справедливости ради – абсцентную лексику я встретил лишь однажды) и «Интересно, что время идет, а я лежу на тележном колесе, не думая нимало о сверхзадаче своего существования». Пунктуация тоже не отстает от лексики: в тексте не используются некоторые знаки препинания, например, отсутствует пунктуация прямой речи, как я понимаю, в XIV веке таких правил не было, или вдруг на полстраницы многоточие (такое, к счастью, редкость). При этом автор «Лавра» считает необходимым цитировать, например, Пушкина и Экзюпери, да порой и в шуточной форме: «что в вымени тебе моем?» (на мой взгляд, сомнительного качества шутка, даже если речь идет о корове). Хотя цитата Экзюпери или Пушкина в древнерусской истории уже сама по себе выглядит ироничной. Я не говорю о сюжетных заимствованиях, вроде соблазнения ветхозаветного Иосифа женой Патифара. Но и их моя эрудиция обнаружила немного, даже мало…
Я понимаю, что всё уже мной написанное наводит на мысль о какой-то постмодернистической штуке, но это не так. Все эти приемы, конечно, нельзя назвать «Образцовым автором» (в терминологии Эко), но это не всёпоглощающий, всёразрушающий и смеющийся постмодернизм. Это приемы, чтобы, с одной стороны, создать некоторую атмосферу эпохи, а с другой, найти читателя и даже ему понравиться, а также протянуть нить от того прошлого к этому настоящему. Автор исподволь при этом пытается просветить своего читателя, как тот же Эко в своих романах, но у Водолазкина в романе скорее набор фактов для изображаемого мира, чем нечто работающее на проблематику и тематику романа и тем более авторскую идею.

И вроде бы уже пора осмотреть второго «коня» - содержании романа.
Сюжет романа – жизнеописание целителя Арсения, сменившего имя три раза, и отошедшего известным как Лавр. По сути это и не неисторический роман, а скорее агиография, просто такое словечко на обложке не прибавило бы цифр объему продаж. Ведь Лавр по сути святой и дар его явно от рук Господа, о чем не раз говорится. И вот тут начинается для меня самое главное, что не позволило принять мне этот роман и читать его по замыслу Автора, тем более в такой форме.

Я понимаю «философского» Бога, я понимаю «поэтического» Бога, я понимаю «психологического», «субъективного» Бога, но я не пойму религиозного Бога в во всей его объективности. Я, конечно, не Эпикур, которого приводила в ужас сама мысль о божественном вмешательстве в жизнь человека, но мне кажется эта мысль просто скучной. Более того, история Лавра окрашена глубоким чувством вины, которым, как таковым, отягощено христианство дважды: после изгнания и распятия Бога, и которое является мотором всякого движения Лавра. Оттого вера его всегда была колченогой и болезненной, осененной не чувством любви к Богу (первейшая из заповедей), а страстным громоздким чувством вины перед одним умершим человеком, вплоть до самого конца. Не говоря уже о том, что всё это как-то не гармонирует с всемогуществом Бога и неисповедимостью Его путей. Да и мнимое искупление, по авторской версии, происходит, по странному закону аналогии…
Я здесь вроде бы скатываюсь какой-то конкретике, пренебрегая поэтикой, но в том-то и дело, что автор сам заставляет меня обращаться к этим вопросам, потому что его Бог «живой» и объективный. И даже если опустить мой и автора мировоззренческий диссонанс, но утверждать, как Павел Басинский в своей рецензии, что нет в этом романе фальши, довольно смело. Как может Лавр, в прямом смысле слова, целитель от Бога, через которого Бог вершит дела свои, после всех чудес и прочего в финале роман вести такой диалог: «Ты отказываешь мне, потому что боишься погубить свою душу, спросила Анастасия. Я боюсь, что уже погубил ее, тихо сказал Лавр». В середине романа, я бы понял, но финал…

Однако проблематика книги несколько в ином, она шире чувства вины Лавра. Водолазкин рассуждает об истинном христианстве и суеверности и темности русского народа, о его непознаваемой широкой душе, в которой уживаются свинство и святость, о времени, о знании и вере, свободе и предопределении. Делает он это в афористичной, притчевой, поучительной форме и с какими-то всезнающим спокойствием и торжественностью (иногда даже приторной, как правило, не говоря для меня ничего нового). Я почему-то вспомнил строки Сартра, которые хорошо описали бы мои чувства, только замените «людей» на «Бога»:

«Было время, я встречался с гуманистами парижанами, они тоже сотни раз твердили мне: «Есть люди», но то был совсем другой коленкор! В особенности неподражаем был Вирган. Он снимал очки, словно обнажая себя в своей человеческой плоти, впивался в меня своими трогательными глазами, своим тяжелым, усталым взглядом, казалось, раздевая им меня, чтобы выявить мою человеческую сущность, и потом мелодично шептал: «Есть люди, старина, есть люди», придавая этому «есть» какую то неуклюжую мощь, словно его любовь к людям, вечно обновляясь и дивясь, путается в своих могучих крыльях».

При этом всю эту тематику Водолазкин пытается вытянуть за ту самую ниточку языка в наше настоящее. Стоило ли? Решать каждому читателю. Я убежден, что об этом сегодня надо говорить по-другому и не бегать за словами и темами в XIV век. Тем более, постоянно скатываясь с этого языка в современность, создавая странную иронию. А там где ирония, там нет доверия. Потому что ирония и смех – это «анестезия сердца». Да и вообще, во всей этой книге мне не хватало воздуха, холодного и свежего, была какая-то духота и воспаление, от всего этого лубочного и не очень христианства. Но в этой «мутной воде» можно хорошо поудить рыбку житейской мудрости.

Однако прошу прощения, я и так, как мне кажется, написал слишком много по этому поводу. Но человек существо моральное и подойти безответственно к рецензии на книгу, которую тебе любезно и безвозмездно предоставило издательство «АСТ» я тоже не мог. Более того, когда хочется что-то высказать иногда нужен повод, чтобы от чего-то оттолкнуться. Также прошу прощения за то, что напоследок прибегну к той же «лошадиной» метафоре, но было бы лучше, если бы он выбрал одну из лошадей, а вторую ненавязчиво вел рядом. Понимаю, дурацкая метафора, но и я-то тоже не гений :)

П. С. Я не случайно упоминал Эко, сравнение напрашивается. Но они несравнимы, уже хотя бы потому, что, несмотря на финал «Имя розы», Эко взывает к разуму, а Водолазкин к какой-то житейской интуиции, традиции и религиозному чувству. Здесь же и ищите того самого «Образцового читателя».

Мерцание слов уподоблю звёздочкам

13
Меня совершенно очаровал язык этой книги, в котором переплетаются три стиля: древнерусский, современный литературный и особый язык канцеляризмов, шуток и мемов. Вплетаясь в ткань повествования о Древней Руси, все эти "хлебобулочные изделия", "ну что вам здесь цирк, что ли", "медицина бессильна" и просто откровенно современные выражения вроде "образ действий твой считаю, прости, экзотическим" словно заставляют текст улыбаться. Эта добрая ирония очень смягчает и скрашивает трагический сюжет о печальных временах. Без этой игры в слова книга, возможно, стала бы бесконечно мрачной. Её сюжетная канва — это страдание с редкими перерывами, и восхождение к святости через страдание, однако страдают все (скажем, эпидемии чумы приходят каждые лет пять-десять), а к святости восходит один. И хотя главному герою юмор не свойственен, именно мягкий юмор игры в слова согревает повествование. Даже в совершенно житийную (от "житие") зарисовку с нашедшим приют в пещере Арсения-Лавра медведем вплетаются жалобы медведя Арсению на "отсутствие питания и общую неустроенность". Искорки этих шуток со словами рассыпаны по всей ткани романа. Мерцание их уподоблю звездочкам (с). )

Сия смесь высокого и низкого напоминает местами "Москву-Петушки", только в поэме Ерофеева сочетания стилей грубее, острее, смешнее, а здесь — не столько смех, сколько мягкая улыбка автора, обращённая к читателю.

От древнерусского же текст получил поэзию старинной речи, которая особенно хороша в обращениях с "е" на конце, становящихся в этой форме трогательно нежными: Арсение, Устине, человече... Нам в наследство от этой милой формы остались только два главных слова, причём синонимы: Боже и Отче.

Очень понравилась первая часть книги, в которой ещё почти нет чудес — те, что есть, вплетены в повествование тонко и деликатно, и чудесами не выглядят, — и есть простая, трудная, но светлая жизнь дедушки и внука в избе на краю кладбища. Вот они разговаривают, собирают травы, читают книги той поры, порой даже приключенческие книги... И без пояснений видно, что связывает их глубокая нежность.

Дед главного героя Христофор — целитель. Лечит травами, порой просто состраданием. Здесь великолепен эпизод с пришедшей к Христофору княгиней с опухолью в голове: невероятно, но в том, что и как говорит ей Христофор, действительно сверкает что-то волшебное, и веришь, что княгине стало легче после встречи с Христофором и станет ещё легче потом. Это чудо, в котором нет магии, а есть лишь сила сострадания, надежды и благодарности: ничего сверхъестественного, кроме человечности. В это чудо так легко поверить, его так легко принять. В этой части книги автор ещё обращается с чудесами, как ювелир.

Эта сцена так дивно написана, что Водолазкин, чувствуя её силу, повторяет её дословно ещё раз, только теперь уже внук лечит другую женщину. И это в самом деле лучшее исцеление в книге.
Другие исцеления либо вполне реалистичны, либо совсем сказочны, а это — подлинное исцеление тем, что выше и сложней медицины.

Очень понравилась также идея показать жизнь "простых" людей средневековой Руси, не героев, не мучеников, — лишь крестьян, живущих в глухом селе (и поначалу была надежда, что весь сюжет будет так же скромен). Читаешь и пытаешься понять: могли ли вот так жить мои предки.
К сожалению, когда жизнь превращается в житие, книга начинает нравиться меньше. Слишком много появляется в ней сказочного, вплоть до нарочитого магического реализма с юродивыми, ходящими по воде (население это зрелище воспринимает без эмоций), и детальными предсказаниями будущего. Эти детализированные видения, переносящие героев из их Средневековья в советские 50-е, 70-е и русский 2012, могли бы показаться стёбом, если бы в них не было столько нежности к увиденному. В любом случае воспринимать книгу как историю близкого человека перестаёшь. Да и как иначе — ведь Арсений сперва выдающийся врач, потом юродивый, позже — ясновидец и снова врач, уже волшебный, и всё это время он движется к святости и легко её достигает, а средний читатель, конечно, даже от уровня выдающегося врача, тем более от святости, несколько далёк. Да что святость: вот Арсений в лютый мороз, какого не упомнят старожилы, живёт на улице, босой, и всё ему нипочём, только молитва становится горячее, а ведь любой из нас, слабых грешников, простудится, если выйдет на мороз без верхней одежды. Не те организмы у нас, да и так молиться мы не умеем.

И так происходит ещё одна штука: обрастая всё более удивительными чудесами, житие Арсения постепенно сближается в своей сказочности с теми наивными апокрифами, которые он позже будет переписывать в монастыре, и с рассказами путешественников о людях с пёсьими головами и такими длинными ушами, что уши заменяют им плащи. Почему, в самом деле, не поставить в этот ряд монаха, летающего над землёй (невысоко, правда) и исцеления прикосновениями? А ведь не думается мне, что Евгению Водолазкину хотелось бы, чтобы житие Арсения воспринималось как ещё одна побасенка из тех наивных времён, в которых верили в людей с зубами на груди и с глазами на локтях. Думается мне, что автору как раз хотелось бы этих локтеглазастых и своего глубоко любимого героя развести как можно дальше, проведя между ними непереходимую черту. А между тем Лавр несколько месяцев питается одной краюхой хлеба, и подробные телепатические диалоги широко практикуются среди верующих.

И ещё одна вещь слегка царапает читателя — во всяком случае, меня поцарапала. Трудно принять мысль о том, что всей праведной жизнью, полной благодеяний и добровольного мученичества, Арсений боялся не суметь искупить "страшный" грех свой и Устины: неужели таким немилосердным и безжалостным представлялся ему Бог? Почему? И как возможно любить такого Небесного Отца, не доверяя Его милосердию?

А может, вся жизнь святого и не была служением Господу, а была служением только любви, только ей, Устине. Той, кого до смерти он будет называть "любовь моя". Может, вся история Арсения-Лавра это прежде всего история о бесконечной земной любви, земной, а не небесной, и этой любовью замкнут весь круг его жизни.

Автор не даёт подумать об этом. Подумать мешают чудеса, которые не облегчают суровую жизнь на земле, но наполняют её приметами волшебных сказок. И чем больше в книге чудес, тем дальше она от меня отходит, становясь постепенно не повестью, но именно сказкой, в которую явно не верит и сам автор. Однако материал уже сам ведёт автора, и чем ближе к финалу, тем ярче и гуще становятся чудеса, и в конце концов уже только чудом можно объяснить, что посреди всех этих выдумок Арсений остаётся живым и настоящим, невыдуманным.

Однако, сказка не сказка, а история жизни русского средневекового святого, рассказанная живым хорошим языком, — это в нашей литературе новое слово, и хорошо, что оно было сказано, хорошо, что легендарная, затянутая мраком повседневная жизнь средневековой России становится, наконец, материалом для фантазий хороших писателей. Это большой континент, который до сих пор не был открыт никем, кроме историков и откровенных мечтателей эпохи романтизма, и вот теперь он начинает из мрака и тумана выступать, приближаясь к нам.
Средний балл оставивших отзывы: 4.2
  • Это моя вторая книга у Водолазкина, и если "Авиатор" вытянул меня когда-то из Великой читательской нехочухи, то "Лавр" убедил в том, что Водолазкин - мой автор. Всё нравится - язык, бутылки, купец Владислав.
    Первая из четырёх книг самая сочная. В других местами становилось скучновато, но мгновенно находилось что-то, вызывающее ироничную улыбку или очищающую слезу. Поэтому в целом - это моё, моё.
  • 2
    +

    «Ибо тот, кто задает вопрос, часто знает и ответ, хотя не всегда себе в этом признается.»

  • 1
    +

    «И я улыбался, ибо что же мне оставалось делать, когда все числили меня добрым человеком, да я и был таким, если разобраться. Просто мера ожидавшегося от меня превышала меру моей доброты, так бывает, что тут удивительного. И вот, доложу я вам, зазор между ожидаемым и имевшимся заполнялся во мне просто-таки свинцовой злостью. Зазор увеличивался. и злость увеличивалась, а на устах моих цвела улыбка, которая была для меня, верите ли, родом судороги.»

Книгу «Лавр. Неисторический роман» Евгений Водолазкин можно приобрести или скачать: в 2 магазинах по цене от 99 до 461 руб.

Предложений от участников по этой книге пока нет. Хотите обменяться, взять почитать или подарить? Добавьте объявление первым!



Интересные посты

Обсуждение в группах

Участники, завершившие книжный алфавит

Список участников, завершивших алфавит по названиям 1. Gudra sieviete Список участников...

Новости книжного мира

Сегодня, 19 августа, в истории

В этот день родились: 1689 - Сэмюэл Ричардсон (англ. Samuel Richardson; 19 августа 1689, Дербишир...

Новости книжного мира

Сегодня, 18 августа, в истории

В этот день родились: 1828 - Мкртич Пешикташлян (18 августа 1828, Стамбул—29 ноября 1868...

Интересная рецензия

Обычная польская семейная сага

Это то самое состояние, когда сидишь в купе, напился чаю и смотришь в окно на пробегающие зимние...