Цитаты из книги «Я исповедуюсь»
«Хейфец так держался на сцене, что сразу было ясно: он – холодный, высокомерный, омерзительный, тупой, жесткий, отталкивающий, отвратительный и надменный. Он даже не пытался скрыть свое усталое недовольство. Хейфец просто стоял на сцене долгие три минуты, а маэстро Толдра спокойно ждал, пока тот даст знак начинать. Наконец они начали. Помню, я не мог прийти в себя от изумления весь концерт. А во время Andante assai[148] заплакал и не стеснялся этих слез – настолько острым было физическое наслаждение от слаженной игры скрипки и оркестра. Основную тему вел оркестр, а в финале – валторна и нежное пиццикато. Неповторимо. А Хейфец – живой, нежный, близкий, привлекательный, несущий красоту. И он меня покорил. Адриа показалось, что глаза Хейфеца подозрительно блестят. Бернат с трудом сдержал рыдание. Он встал и сказал: нужно пойти поприветствовать его»
«Трульолс берет мою скрипку и извлекает звук такой красоты, что даже притом что она довольно старая и ужасно худая, я готов в нее влюбиться. Этот звук кажется бархатным, от него веет тонким ароматом какого-то цветка – я помню его до сих пор»
«Искусство необъяснимо. – Он махнул рукой в сторону гостеприимного хозяина. – Можно лишь сказать, что это проявление любви художника к человечеству.»
«И с того дня я узнал, что я тоже еврей, Сара. Еврей без Бога, старающийся жить так, чтобы никому не причинять зла... потому что стараться творить добро, на мой взгляд, - слишком претенциозно.»
«Дожив до своих лет, я начал понимать, что важнее не сами вещи, а те фантазии, которые мы с ними связываем. Именно это и делает каждого из нас личностью.»
«Счастье всегда там, впереди, рукой подать, но никак не дотянуться; наверняка никому никогда не дотянуться»
«Я не могу не упомянуть высказывание [Теодор Адорно], что после Освенцима поэзия невозможна. — Нет. После Освенцима, после многочисленных погромов, после уничтожения катаров всех до единого, после массовых убийств во все времена и во всем мире... Жестокость проявляется на протяжении стольких веков, что вся история человечества могла бы быть историей «невозможности поэзии после...». Но, напротив, этого не происходит, потому что ведь кто тогда может рассказать об Освенциме? — Пережившие его. Создавшие его. Исследователи. — Да, все это имеет значение; созданы музеи, чтобы сохранить эти свидетельства. Но одного будет не хватать — правды личного опыта: это такая вещь, которую не может передать научное исследование. Ее может передать только искусство, литературный вымысел, ведь он ближе всего к личному опыту. Да. Поэзия после Освенцима необходимее, чем когда-либо.»
«Ложь, или полуправда, или несколько выдумок, ловко пригнанных одна к другой и потому становящихся правдоподобными, могут просуществовать некоторое время. И даже довольно долго. Но они никогда не продержатся всю жизнь, поскольку существует неписаный закон, по которому для всего, что существует на свете, однажды наступает час правды.»
«— Конечно! Но знаешь, из чего вырос Бетховен? Из ста четырех симфоний Гайдна. — И из сорока одной симфонии Моцарта. — Да. А Бетховен написал всего девять. Но почти все девять находятся на другом уровне моральной сложности.»
