Цитаты из книги «Сотая казнь»
«— Немыслимо предположить, что нога черного колдуна или палача ступит на святую монастырскую землю! — Да какую святую землю? Это же монастырь Святой Клариссы, там если кто святой, то только настоятельница, да и то только потому, что вы ее туда перевели неделю назад.»
«— Будешь странствующим монахом. И, судя по драности одежды, — аскетом. Возьми веревку, два сучка — и сооруди крест. — Я думаю, они с радостью примут святого аскета, у которого периодически отваливается голова.»
«— Может, все же наконец расскажешь, как ты умудрился загреметь в камеру? — В соседнем зале Мэрган уже расстилала шкуры, на которых еще недавно спали дружинники. — Ну а как ты сама думаешь, за что герцог, ценящий своего чернокнижника, мог велеть его казнить? А? Палач вопросительно уставилась на Погоста. — За одежду он меня казнил. — Герцогу не понравился твой черный балахон? — Герцогу не понравилось, что на мне не было моего черного балахона, когда он застал меня в его собственной спальне с его собственной женой. — Погост насупился. Мэрган промолчала. У нее не было слов. — Да, отвечая на твой немой вопрос, другого места я найти не мог.»
«— Э… У тебя спина… — Что спина? Я тебе про жизнь, ты про спину. — В ней как бы четыре стрелы. И топор, — заметила Мэрган.»
«Что ни говори, его характер с детства оставлял желать лучшего, от занятий чародейством испортился окончательно, зато когда он занял место личного герцогского чернокнижника, его знакомые поняли, что до этого он вел себя просто образцово.»
«Слава священникам, после долгих просьб и угроз знати они наконец признали очевидное: если бобр живет в воде и у него хвост покрыт рыбьей чешуей, то, значит, он сам — рыба.»
«Утром в деревне люди просыпаются от петушиных криков. В столице, кажется, петухи просыпаются от человеческих.»
«Архиепископ дернулся, точно получивший стрелу заяц. Затем невольно задрал голову, чтоб получше рассмотреть вылезшего наружу медведя, который уже поднялся на задние лапы. Худой, со свалявшейся от крови шерстью, в которой застряли мелкие кости, он сверлил отца Фогеля горящими глазами, в которых не было и тени уважения к духовенству, зато явно читался интерес к жирной и нездоровой пище.»
«И до утра танцуют нагишом, да друг с дружкой непотребство совершают. И ладно б только друг с дружкой, но ведь каждая ведьма там с самим дьяволом совокупляется! — Бедный дьявол. Доброй половине ж ведьм за семьдесят… — Герцог почесал затылок. — Теперь я понимаю почему он так зол на людской род.»
«— Милая. Для того, чтобы делать меня милосердным и праведным, я нанял летописцев.»
