Н.Н. Воронцов: поколение Любищева

  • Н. Н. Воронцов
    Знамя. 1991. № 10. С. 178

    С Александром Александровичем Любищевым я был знаком с 1963 года. Знаком не близко, изредка переписывался, печатал его статьи в «Проблемах эволюции». Большую часть своей жизни А. А. Любищев, выпускник Петербургского университета, провел вне столиц — в Перми, Пржевальске, Фрунзе, Ульяновске. Огромные возможности личного общения и тяга к обмену мыслями сформировали привычку излагать свои мысли в письмах. Духовная несвобода, начавшая проявляться уже в 20-х годах нашего века, приучила Любищева писать свои статьи, эссе, а подчас и объемные опусы, что называется «для себя», без оглядки на цензора, без надежды на публикацию. Но Любищев писал не «в стол», он интенсивно рассылал свои рукописи. По-видимому, Любищев был чуть ли не первым из авторов российского «Самиздата».
    Осенью 1953 года, вернувшись из экспедиции, я в очередной раз попал в дом однокашника Любищева по Петербургскому университету и его сотоварища по преподаванию в Пермском университете в 1917—1923 годах, профессора МГУ, палеонтолога Юрия Александровича Орлова, впоследствии академика. Этот независимый остроумный человек дал мне рукопись неизвестного мне в ту пору провинциального профессора А. А. Любищева, доктора сельскохозяйственных наук, работавшего в Ульяновске. Напечатанная на машинке с прыгающими буквами, рукопись производила огромное впечатление. Критика Т. Д. Лысенко была начата (исторический парадокс!) еще при жизни Сталина в статьях, опубликованных в декабрьских номерах «Ботанического журнала» и «Бюллетеня Московского общества испытателей природы. Отдел биологический» (в обоих изданиях главным редактором был академик В. Н. Сукачев). Но критика эта была, конечно же, крайне осторожной. Здесь же, в рукописи Любищева, о деятельности Лысенко и его группы писалось безоглядно. К этому мы, тогдашние студенты МГУ, не привыкли.
    Сейчас, смотря ретроспективно на то поколение, к которому принадлежали и Ю. А. Орлов, и А. А. Любищев, и такие мои учителя по Московскому университету, как Лев Александрович Зенкевич, Борис Степанович Матвеев, Сергей Иванович Огнев, Михаил Антонович Гремяцкий, Лев Иванович Курсанов, я понимаю, что мы застали чудом уцелевшие осколки московской интеллигенции, которая не только успела в нормальных условиях окончить гимназии, Московский университет, а некоторые даже съездили перед началом Первой мировой войны в обычную для «лиц, оставленных для подготовки к профессорскому званию», длительную годичную зарубежную поездку.
    Помню и других представителей этого старшего поколения наших учителей. Одесский профессор Иван Иванович Пузанов в свои аспирантские годы изъездил на велосипеде пол-Европы от одного университета к другому, а затем обогнул на русском торговом корабле всю Азию — от Черного моря до Владивостока. Война 1914 года застала молодых петербургских зоологов Валентина Александровича Догеля и Ивана Ивановича Соколова в Экваториальной Африке на границе между английскими и немецкими колониями, а их сверстники И. Д, Стрелъников и Н. А. Танасийчук работали в экспедиции в Бразилии.
    Любищев не был в их числе, но принадлежал к тому же поколению — поколению людей с полноценным классическим образованием, широкой философской подготовкой, гуманистическим взглядом на мир.
    Традиции российской профессуры — высшего слоя отечественной интеллигенции — уходили корнями в земскую интеллигенцию. Так, уже упоминавшийся друг Любищева Ю.А. Орлов был сыном лесничего из Архангельского городка Вельска.
    Удивительно, что мне удалось прикоснуться к последним представителям этого замечательного пласта отечественной культуры. В 1941 — 1944 годах я оказался в эвакуации в селе Елатьма Рязанской области и застал там еще дееспособных земских врачей, земских учителей.
    В домах земской интеллигенции был постоянный набор традиционных предметов — барометр, термометр со шкалой не только по Цельсию, но и по Реомюру и книги. Там я впервые познакомился с Брокгаузом и Ефроном, энциклопедическим словарем Граната, замечательной серией «Всемирная география». Это были дома, где сохранялись разрозненные тома «Современника» и «Отечественных записок». Книгами любезно разрешали пользоваться заброшенному судьбой в это село мальчику из Москвы.
    В начальной школе в Елатьме моим учителем был Петр Петрович Петров. Я поступил к нему в третий класс в 1942 году. Этот суровый человек был и учителем, и воспитателем для полуголодных, завшивленных детей военного времени. Учитель был немолод, и я знал, что он преподает сорок четыре года; но только недавно я, отняв от сорок второго года сорок четыре, понял, что он начал преподавать в 1898 году (!) и преподавал все эти годы в одном и том же селе, в одной и той же гимназии, которая затем стала сельской средней школой. В те дни под Сталинградом у него погиб единственный сын. Петр Петрович пропустил единственный день. Уроки продолжались. Через год с фронта без обеих ног вернулся его младший брат — Иван Петрович, тоже сельский учитель. Он стал директором летней школы-интерната и героически простаивал всю линейку на двух протезах.
    Существование пласта земской интеллигенции подпитывало отечественные университеты. И поколение старших моих учителей смогло очень многое впитать от славных традиций не только своих учителей по университетам, но и от традиций земской интеллигенции.
    «Венгерские события» 1956 года в кругу моих учителей интерпретировались совершенно иначе, нежели в официозной прессе. В оценке было полное единодушие, но никто из них, много переживших на своем веку, не оставил нам такого документа, как опубликованные в этом номере записки А. А. Любищева «О смысле и значении Венгерской трагедии». Но отношение Любищева, хочу еще раз подчеркнуть, разделялось его сверстниками, людьми его круга.
    Вспоминаю в этой связи еще одного моего учителя, уже по аспирантуре, ленинградского профессора Бориса Степановича Виноградова. Это был превосходный специалист-зоолог, который руководил огромным отделом в Зоологическом институте Академии наук. Руководил он не так, как принято ныне. Он не был так называемым «организатором науки», он руководил лишь силой своего непререкаемого научного авторитета. В одиннадцать часов дня в бесконечном коридоре Зоологического института слышались шаркающие шаги этого немолодого уже человека. Борис Степанович начинал ежедневный обход отдела. Он никогда не следил за дисциплиной, но просто никто не смел к моменту обхода не быть на месте. Он здоровался с каждым, спрашивал, как идут дела, и был полностью в курсе всего того, что делается каждым из сотрудников.
    Еще одним из методов его руководства был такой: он не пропускал в печать плохой статьи. Он не распекал за плохую статью, а просто говорил: «Этого печатать не надо».
    Отвечая за бесценные коллекции, собранные еще П. Палласом, Н. М. Пржевальским, Н. А. Северцовым, П. К. Козловым (с ним он был знаком), Борис Степанович был, как всякий рачительный хозяин, скуповат. Он придирчиво следил за международным обменом коллекциями, менял тривиальный вид на обычный, раритет на раритет, и никто не мог его уговорить отступить от этих принципов. В декабре 1956 года я застал Бориса Степановича за необычным занятием. Он подбирал посылку в дар сгоревшему во время «венгерских событий» Будапештскому естественноисторическому музею. В эту посылку отбирались не только обычные, но и в достаточной степени редкие виды. И когда кто-то из лаборантов сказал ему: «Что же вы, Борис Степанович, американцам такого не шлете, а здесь мы в обмен ничего не получим», — учитель ответил: «Мы сожгли, мы и посылаем».

    ответить
  • Об этих людях всегда очень интересно читать. (И с горечью осознавать, что до людей столь высокого ума и высоких представлений о чести, да еще и знавших и следовавших своим призваниям, никогда не дотянуться.)
    ответить

Ваше сообщение по теме:

Для оформления текста и вставки изображений используйте панель инструментов.