Писатели и мода

5
+
Писатели и мода

В юные годы Лев Толстой одевался щеголевато, немало тратил на модные вещи и в целом придавал огромное значение внешнему виду — как своему, так и окружавших его людей. Как признавался сам писатель, «я занимался своей наружностью: старался быть светским, comme il faut (комильфо)». В начале 1850-х годов Толстой жил в Петербурге и одевался у Шармера — лучшего портного в городе. И даже отправившись на службу на Кавказ, писатель не оставил привычки к столичному лоску. Он писал: «Даже теперь, когда я прогуливаюсь по улицам в своем Шармеровском пальто и в складной шляпе, [за] которую я заплатил здесь 10 р., несмотря на всю свою величавость в этой одежде, я так привык к мысли скоро надеть серую шинель, что невольно правая рука хочет схватить за пружины складную шляпу и опустить ее вниз».

Для Толстого не существовало незначительных деталей образа и предметов одежды. Например, биограф Толстого Павел Бирюков записал рассказ писателя о случае, который произошел в Казани с ним и его братом Николаем.

«Они шли по городу, когда мимо них проехал какой-то господин на долгуше, опершись руками без перчаток на палку, упертую в подножку.

— Как видно, что этот господин какая-то дрянь, — сказал Лев Николаевич, обращаясь к брату.

— Отчего? — спросил Николай Николаевич.

— А без перчаток».

В 1862 году Лев Толстой остепенился: женился и уехал в Ясную Поляну. Там он писал романы, вел хозяйство, занимался усадьбой — и сменил стиль великосветского аристократа на менее вычурный. Большую часть одежды русскому классику шили его супруга и местная крестьянка Липунова.

В 1870-х годах основу гардероба Толстого составляли простые свободные блузы из хлопка или фланели со стоячим воротником, которые писатель носил навыпуск и перехватывал ремнем. Именно в таких рубашках Толстого запечатлели многие фотографы и художники — и впоследствии подобный тип блуз получил название «толстовка». Личный секретарь писателя Николай Гусев писал: «Одежда Толстого была всегда одинакова — блуза, подпоясанная ремнем; зимой — темная, летом — белая, парусиновая. В одежде Толстой любил опрятность и чистоту, но не щегольство и элегантность».

Вопреки расхожему мнению, босиком русский классик практически не ходил. Создал этот миф известный живописец Илья Репин, который в 1901 году написал картину «Лев Николаевич Толстой босой». Сын писателя Сергей вспоминал, что Толстой остался недоволен образом, в котором представил его Репин. «Кажется, Репин никогда не видал меня босиком. Недостает только, чтобы меня изобразили без панталон», — высказался писатель.

На большинстве сохранившихся до наших дней фотографий Антон Чехов запечатлен в галстуке-бабочке, пенсне и с тростью. Однако на самом деле эти аксессуары писатель носил только в зрелом возрасте.

Тростью Чехов начал пользоваться только в последние годы жизни — когда ему стало трудно ходить из-за болезни. А пенсне Чехов стал носить постоянно в 37 лет из-за развившегося астигматизма. В 1897 году Чехов писал из Мелихова: «У меня гостит в настоящее время глазной врач со своими стеклами. Вот уже два месяца, как он подбирает для меня очки. У меня так называемый астигматизм — благодаря которому у меня часто бывает мигрень, и кроме того, еще правый глаз близорукий, а левый дальнозоркий. Видите, какой я калека. Но это я тщательно скрываю и стараюсь казаться бодрым молодым человеком 28 лет, что мне удается очень часто, так как я покупаю дорогие галстуки и душусь Vera-Violetta». Стекла для пенсне Чехов заказывал исключительно дорогие, преимущественно французские. А шнурки писатель постоянно терял и просил многих знакомых их ему присылать.

На большинстве ранних фотографий Чехов был запечатлен в одном и том же студенческом сюртучке. Мать писателя Евгения Яковлевна прекрасно шила, однако денег на новые материалы у семьи, как правило, не было, поэтому все вещи берегли, подшивали и штопали. А многие костюмы Чехова впоследствии доставались его младшему брату Михаилу. Потому в коллекциях чеховских музеев хранятся слишком короткие для самого писателя (его рост составлял 186 сантиметров), подшитые демисезонные пальто или кожаный плащ, в котором он отправился на Сахалин и на Восток: после Антона Павловича их носил его брат.

Свои знаменитые галстуки Чехов стал приобретать в 1890-х годах, когда начал получать более или менее регулярные гонорары от «толстых» журналов, которые платили не построчно, как юмористические журналы и газеты, а полистно. На фотографиях, сделанных после 1892 года, писатель постоянно представал в галстуке-пластроне на шее, а позднее — в модных узких галстуках, которые покупал во Франции. Но, по признанию самого Чехова, завязывать галстуки он не умел.

Владимир Маяковский ценил в одежде комфорт и чистоту, аккуратность. Он привыкал к любимым вещам и мог носить их по несколько лет. В стихотворении «Маруся отравилась» 1927 года поэт заметил:

Можно и кепки,

можно и шляпы,

можно

и перчатки надеть на лапы.

Но нет

на свете

прекрасней одежи,

чем бронза мускулов

и свежесть кожи.

В футуристический период, который продолжался до 1915 года, Маяковский искал собственное «я» — и потому экспериментировал с внешним видом. Он носил то длинные кудрявые волосы, то взлохмаченную шевелюру; гладко брился — а мог и неожиданно отпустить бороду; начал покупать эффектные шляпы и плащи. В облике поэта сочетались романтизм и эпатаж, и современники часто сравнивали его с анархистом-нигилистом или байроновским поэтом-корсаром.

Маяковский научился разделять повседневный облик и сценический образ. Именно в этот период он начал выступать в своей знаменитой желтой кофте.

В поэме «Облако в штанах» он писал: «Хорошо, когда в желтую кофту душа от осмотров укутана». За яркой одеждой скрывался на самом деле ранимый и стеснительный юноша. Лиля Брик позднее говорила, что дома, вопреки своему сценическому образу, Маяковский мог быть очень нежным и чутким, о чем посторонним людям догадаться было сложно.

С Лилей Маяковский познакомился в 1915 году, и она быстро взяла работу над имиджем поэта в свои руки: отправила Маяковского к своему дантисту, подбирала ему бабочки и кепи.

В 1920-х годах Маяковский стал одеваться преимущественно за границей, отдавая предпочтение изделиям фирмы Old England. Большинство вещей он привозил из Парижа. Именно там поэту шили на заказ многочисленные сорочки, там он покупал изделия из кожи: портфели, записные книжки, кошельки. Маяковский предпочитал импортную одежду не потому, что она была более дорогой и «статусной», а потому, что она была качественной и действительно комфортной.

Именно тогда сложился узнаваемый и в наши дни образ Маяковского. Знакомые отмечали элегантность поэта, его умение носить хорошую одежду достойно, без вычурности. Поэт Александр Жаров писал: «Владимир Маяковский никогда не выделялся кричащими вещами. Он ничего лишнего себе из-за границы не привозил. Привез палку, с которой ходил. Башмаки у него были мягкие на большой подошве без каблука, он ему был не нужен». А поэт и критик Иван Грузинов отмечал: «У Маяковского скромный, но чистый костюм. Полное отсутствие суетливости. Размеренный и спокойный ритм движений».

Зимой 1908−1909 годов молодой, подающий надежды Алексей Толстой («третий Толстой» — как с легкой руки Ивана Бунина стали называть его) по настоянию Максимилиана Волошина в одночасье изменил свой облик. До знакомства с Волошиным Толстой носил короткую аккуратную бородку с усами и зачесанные наверх чуть волнистые волосы и весь напоминал тогда эдакого юного английского денди.

Волошин же порекомендовал ему иное — прическу «в скобку» на прямой пробор («а ля рюс»), мягкие со стоячим воротником рубашки (напоминающие русские косоворотки). Если раньше Толстой носил или изящное канотье, или цилиндр, то для нового образа Волошин предложил мягкие шляпы с короткими полями.

Глядя на фотографии начала ХХ века, многие не узнают Толстого в его прежнем обличье, настолько приклеился к нему новый образ, в котором он пребывал до конца своих дней.

Алексей Толстой всегда внимательно следил за своим внешним видом. Это касалось и прически, и состояния кожи, и главным образом одежды. К подбору ее он подходит детально и, главное, умел носить одежду и органично в ней выглядеть.

Неотъемлемой частью облика Толстого была курительная трубка. Своими трубками писатель очень дорожил, они были предметом его гордости и хвастовства. И, конечно же, трубка была полноправным героем произведений писателя — рассказов, повестей, романов и очерков. Курит Петр Первый, курят многие герои его военных очерках, смачно раскуривает трубку граф Калиостро.

«1905. Помню, как-то в Петербурге является к нам Михаил Михайлович из заграницы, нарядный и в котелке», — вспоминала встречу с Михаилом Пришвиным его знакомая Мария Введенская, одна из первых выпускниц Бестужевских курсов.

В начале ХХ века Пришвин действительно выглядел как настоящий щеголь, создавал свой образ в соответствии с модными тенденциями эпохи. Писатель предпочитал добротные костюмы, носил тонкие рубашки и галстуки-пластроны. Даже на охоту Пришвин выходил отчасти франтом: в широкополой шляпе и широких брюках, заправленных в высокие сапоги.

Однако на самом деле Пришвин не гнался за лоском или внешней эффектностью. Для него мода была не руководством по созданию имиджа, а еще одной возможностью самовыражения, важной для любого творческого человека. «Царица Мода… без нее жить нельзя. Ты можешь проявить личный вкус лишь в пределах установлений: юбки, штанов, кофт, сюртуков», — записал он в своем дневнике. Пришвин воспринимал моду как голос современной ему культуры: «Смысл и оправдание моды… это то же самое у женщин, что у художника чувство современности».

За городом, где писатель проводил много времени, он чаще носил охотничью куртку до колена или кожаный тулуп, охотничью шляпу, брюки, заправленные в сапоги, а зимой надевал валенки и ушанку. Пришвин предпочитал удобные вещи, которые помогали ему чувствовать себя комфортно на охоте, в путешествиях или вылазках на природу, во время которых писатель делал снимки на свой любимый фотоаппарат Leica.

В зрелые годы Михаил Пришвин не тратил на одежду много денег, покупал лишь самое необходимое, без изысков. Единственным, на чем писатель никогда не экономил, были качественные охотничьи сапоги.

Однако была у Пришвина неизменная, «фирменная» деталь гардероба — «тюбетейка», в которой писателя часто видели его соседи в деревне Дунино: «…хозяин сидел на самодельной переносной скамеечке в выцветшем, со следами смолы, комбинезоне, в сапогах и всегдашней тюбетейке на круглой голове». В этом необычном головном уборе Михаил Пришвин запечатлен на многих фотографиях последних лет. Но на самом деле это были не тюбетейки, а картузы, у которых писатель всегда отрывал козырьки, которые ему мешали.

    Комментариев пока нет. Ваш комментарий может стать первым.

    Ваш комментарий к новости: