Рецензия на книгу «Художник зыбкого мира» — Как хрупок наш мир, как недолговечен

«Художник зыбкого мира» Кадзуо Исигуро

До этого момента я у Исигуро читала только «Не отпускай меня» - скучноватую, но столь важную в современном обществе книгу. Она была вполне обезличена в плане национальной принадлежности, как мне показалось, чего ни в коем разе нельзя сказать о «Художнике зыбкого мира».
Исигуро родился в Японии, но в возрасте 6 лет был перевезен родителями в Британию, где и вырос, и выучился, и стал известным писателем. Казалось бы, откуда тогда взяться такому живому колориту родной страны в его книгах? А вот взялся же. Его первый роман («Там, где в дымке холмы») рассказывает о японской вдове, живущей в Англии, переживающей воспоминания о войне. Во втором действие и разворачивается в Японии, и герои все – японцы. В третьем («Остаток дня») герой – самый настоящий англичанин, но переживает он все ту же тему – угасание традиций и приближение войны.
Вторая мировая, таким образом, становится едва ли не лейтмотивом всего раннего творчества Кадзуо Исигуро, о какой бы из двух своих родин он ни говорил. Родившийся в 1954, он, вероятно, на себе испытал многие последствия войны как в условиях жизни, так и в отношении людей к представителям народа, поддержавшего нацизм.
«Художник зыбкого мира» как раз и предоставляет нам возможность увидеть мир глазами одного из таких людей – выступавшего за войну, но раскаявшегося в своих действиях художника Мацуи Оно. Как выяснилось, в Великобритании эта книга даже стала Книгой года.
Четыре ее части вбирают в себя два года его настоящего – октябрь 1948-июнь 1950. Но сколь же много о его прошлом мы успеваем узнать за это время… Например, за три года до начала книги Мацуи потерял жену в одной из самых последних бомбежек. Тогда же и оказался частично разрушен его дом, и почти полностью – старый «веселый квартал», где когда-то он проводил столько времени со своими друзьями и учениками. И куда бы ни упал взгляд Мацуи – всюду он видит не призраки прошлого, нет, а само прошлое – живее и ярче настоящего. Вот приветственно хлопают полотняные навесы, вот местный дурачок поет на мосту, вот пьяные споры об искусстве за их собственным столиком кафе «Миги-Хидари»… Мацуи скучает, тоскует по ушедшему, но очень многое уже не исправить.
Например, не исправить отношений с одним из лучших его учеников. Не исправить того вклада, что он внес в войну с Китаем. Не исправить ссоры с его собственным старым учителем.
Почти до самого конца мы так и не узнаем, а что же именно он, простой художник, сделал такого, чтобы так себя запятнать? Ведь даже старшая дочь ему постоянно намекает, что именно из-за его прошлого младшей сестре теперь так трудно выйти замуж. Отчего произошел разлад с учеником – мы тоже узнаем лишь в конце.
В начале своего творческого пути Мацуи трудился, можно сказать, в цеху. Он, а с ним и два десятка других таких же художников, практически штамповал традиционные японские картины – сакура, гейша, карпы – на продажу иностранным туристам. Вроде бы, он все же занимался живописью, но называет это службой. Вообще в тексте почти любой человек ходит не на работу, а на службу. Таков уж обязательный японский менталитет: куда бы ты ни поступил, трудись изо всех сил, чтобы стать в этом лучшим, даже будь ты и дворником, но делай свое дело идеально. Оттого и любой труд превращается в службу – службу обществу, службу высшей цели.
Затем он переходит под опеку именитого художника, мастера, к которому всегда, даже много лет спустя, уважительно обращается «Мори-сан». Там он, вместе с другими такими же талантами, вовсю старается копировать стиль мастера, изображая сцены «зыбкого мира» - мира гейш и цветных фонариков, покачивающихся на злачных улицах с наступлением темноты. Отчего этот мир «зыбкий»? «Самая изысканная, самая хрупкая красота, которую художник может только надеяться уловить, расцветает как раз в таких вот чайных домиках с наступлением темноты. И в такие ночи, Оно, красота эта, проплывая над миром, может порой заглянуть и в наши жилища». Слишком уж быстротечна, мгновенна эта красота. Не означает ли это, что и любые попытки запечатлеть ее на холсте заранее обречены на провал? Мори-сан учит, что нет: «Если, став стариком и оглядываясь на прожитую жизнь, я пойму, что всю ее посвятил попытке изобразить неповторимую красоту «зыбкого мира», то буду, я уверен в этом, очень собой доволен. И никто на свете не заставит меня поверить, что я прожил свою жизнь зря».
Но по ходу развития сюжета становится ясно, что зыбкий мир – это не только чайные домики и вечерние огни. Все прошлое Мацуи стало таким зыбким миром – столь же быстротечное и безвозвратно ушедшее.
С ходом времени Мацуи, как и любой ученик, покидает своего мастера, выработав свой стиль и свою философию. Он добивается больших успехов и приобретает столь значимую репутацию, что власти советуются с ним по вопросам политики в области искусства. Да, таковы были времена – политика была повсюду, даже в картинах. Однако, какие именно картины рисовал Оно-сан, чем заслужил столь высокую репутацию, мы почти до конца не узнаем – описаний его работ нет в тексте.
Патриотизм, война в Манчжурии, трусость и стыд – вот главные пункты книги. А одно из главных слов – декадентство. Десять раз за книгу встречается оно и его производные, вплоть до того, что на одной картине лица мужчин выглядят «типично декадентскими» - как это вообще должно смотреться, интересно?
В любом случае, теперь Мацуи уже почти не рисует. В его доме нет ни одной его картины. Он явно признал свои ошибки и стыдится своего прошлого. Дочери переживают, что из раскаяния он может даже покончить с собой, как один знаменитый композитор военного времени. «И, думая об этом, он, наверное, понял, что песни его оказались ошибкой. И почувствовал, что должен попросить прощения. У всех, кто остался в живых. У маленьких мальчиков, потерявших родителей. И у родителей, потерявших своих сыновей, таких же мальчиков, как ты. И всем этим людям ему хотелось сказать: «Простите меня!» Я думаю, господин Нагути поэтому и убил себя. Нет, он был очень даже неплохим человеком, Итиро. У него хватило мужества признать совершенные им ошибки. Да, это очень храбрый и достойный человек, Итиро». Типично японский обычай – лишать себя жизни из стыда, чтобы своей кровью смыть пятно с репутации и загладить ошибки прошлого. Думаю, что отказ от живописи в чем-то и стал для Мацуи своеобразным аналогом сэппуку.
Столь же японскими нотками пронизан и весь роман – такое отношение к позору и труду, такое уважение к учителю-мастеру и на многие годы сохраняющаяся дистанция мастер-ученик, мужины и сакэ, свадебные церемонии и миаи – смотрины, без которых еще в 1948 нельзя было жениться даже двум с детства знакомым людям – все это прочно укореняет нас в почве книги, пропитывает нас японскими традициями.
Чисто японская здесь и манера речи – в недосказанных намеках, которыми постоянно сыплет Сэцуко, старшая дочь Мацуи, и в многократно повторяемых фразах и переспросах в разговоре с малышом Итиро, его внуком. Последнее и вовсе порой обескураживает – кажется, что один из них точно умственно отсталый. Ну ладно еще Итиро 6-8 лет, но Мацуи? Хотя, если его младшей дочери уже 26, и женился он не слишком рано, то, возможно, годы уже берут свое… Тем же может и объясняться манера повествования Мацуи – он постоянно перескакивает с одной темы на другую, из настоящего в прошлое, оттуда в настоящее, из него – в еще более глубокое прошлое, попутно отвлекаясь на разъяснение малозначительных деталей. Это делает чтение несколько затруднительным, особенно если читать, как я, посреди ночи и с сонной головой.
Но чистый японский менталитет постепенно уходит на задний план, сменяясь унифицированным американизмом. Даже Итиро теперь играет не в ниндзя и самураев, а в ковбоев и морячка Попая. Как-то очень применимо к любой стране звучат слова Мацуи: «Но скажи, Таро, разве тебя порой не тревожит, что мы иногда чересчур поспешно стремимся следовать примеру американцев? Да я сам первым проголосую за то, чтобы раз и навсегда покончить со многими старыми методами! И все же иногда у меня мелькает мысль: а ведь порой вместе с отжившим свой век и никуда не годным мы выбрасываем на помойку и кое-что хорошее. Тебе так не кажется? Поистине, Япония порой напоминает мне малыша, который все подряд перенимает не у родителей, а у совершенно чужого дяди».
Не все ли мы сейчас таковы? С одной стороны, глобализация постепенно ведет нас к становлению единым народом, людьми Земли, а не конкретной страны, а с другой – мы ведь и правда так быстро забываем наше собственное прошлое, а с ним и уроки, которые должны были, по идее, вынести из ошибок старины.
Таков он, наш зыбкий мир, который мы так стремимся запечатлеть на фото и видео, кусочками которого делимся в соцсетях, но который так быстро меняется, что уследить за этими переменами просто невозможно. Каким станет мир, в котором вырастут наши дети? А внуки? Смогут ли они представить то, как мы жили сейчас? А смогут ли они представить войну? И не изменит ли очередная война совсем скоро привычную нам самим картину мира?
ПС: по рецензии выходит, что книга очень серьезная и значимая. Но на самом деле, я оставлю оценку такой, какую поставила первоначально. 3 – нормально. Читалось скучновато и с некоторой пробуксовкой, и я ровным счетом ничего бы не потеряла, если бы так ее и не открыла. Разве что размышления в процессе написания рецензии – вот они и правда мне напрасными не показались.