Рецензия Эйне на книгу Великоросс

Рецензия Эйне на книгу Великоросс

Великоросс

Издательство: НТКЦ Зодиак , 2014
ISBN: 9785852477743

Купить книгу в магазинах:

В данный момент книги нет в продаже.

Повесть Олега Ефимовича Шорникова посвящена жизни и творчеству его друга, самобытного русского художника Константина Васильева (1942-1976).

  • Обыкновенный Прометей

    0
    +
    В это трудно поверить, но побывать в Казани я мечтала, во-первых, из-за романа Вениамина Каверина "Перед зеркалом", пронизанного темой искусства, и, во-вторых, потому что там находится музей Константина Васильева. И дело не в том, что в каждом новом для меня городе я первым делом стараюсь посетить картинную галерею, не в том даже, что я давным-давно знала и любила репродукции Васильевских картин - все эти запечатленные заповедные, сказочные, исконно русские сюжеты. Нет, я просто увидела их в телефильме о художнике, и оказалось, что в "динамике", снятые на видео, они производят совершенно иное, будоражащее впечатление - до самой души твоей добираются.

    Они глубоко национальны, но при том надмирны. Они удивительно прекрасны, но кого-то трогают, возвращая к исконному и родному, а других оставляют равнодушными. Официальное искусствоведение не признает их, хотя много ли у нас мастеров, работавших с темой былинной Руси и ее безусловной, но неочевидной стороннему зрителю связи с северным эпосом?! А картины Константина Васильева – это гораздо большее, чем обращение к фольклору, не красота во имя красоты, а концентрированная мысль, превосходившая, возможно, то, что задумывал сам художник. Они будят, воплощая в красках, национальную гордость, двигают душу к высокому, сильному, подлинно прекрасному, и вместе с тем воплощают в красках что-то не просто наднациональное, а вселенское, единое для всех и потому не дающее покоя.

    Судьба не баловала Константина Васильева: он прожил короткую, всего в тридцать четыре года, жизнь. Успел от ученических работ метнуться к абстрактной живописи, следом – к сюрреализму, потом к классической )так,-так, да не так) живописи, каждый раз напрочь отметал все, созданное раньше, искал, проверял, непрерывно перерастал самое себя, увлекался и творил вопреки любым обстоятельствам. Вероятно, он не был идеальным человеком – и слабости, и сложности в его характере были, но был также невероятно, немыслимо талантлив и трудолюбив. Без хорошей мастерской, без перспектив и признания, с поддержкой единственно родных и друзей, он рисовал, уничтожал и рисовал снова. Много и вдумчиво читал, слушал – тоже вдумчиво – удивительно разную музыку, шел от реализма к авангарду, от гармонии к беспредметному, а от к «конкретной музыки» и соответствующего ей «конкретного» визуального воплощения – к тому, что выше этого птичьи трели в лесу за Волгой и античная гармония, переданная новым языком – в легендах, былинах, эпосах, иносказаниях, на его же новых полотнах узнаваемых глазом и еще больше сердцем.

    Сколько бы мог он создать, проживи на пять, пятнадцать, тридцать лет дольше! Сколько? И на какие сюжеты? Представить это нельзя, да, в общем-то, и не нужно. Трагическая случайность, а, может, преступление – версий слишком много, - оборвала жизнь Васильева. Его наследие долгое время не нужно было официальному искусству: инаковый, не «заслуженный», не отмеченный регалиями, писавший не на заданные этим официальным темы, и вовсе опасный (что еще за валькирии и ницшеанство у русского художника?). Нужен ли он теперь? Каждому из нас – да, твердолобым, чопорным искусствоведам – кажется, нет.

    И все же в России усилиями друзей Васильева и замечательно неравнодушных людей появились галереи Константина Васильева, был сохранен и превращен в музей дом художника, издаются альбомы репродукций и появляются книги воспоминаний. Одну из них я закончила читать сегодня утром. Это документальная повесть Олега Ефимовича Шорникова «Великоросс», написанная тепло, образно, как песня, звучащая тихо и всеобъемлюще над земным простором. Константин Великоросс - так называл себя сам Васильев. У меня сложилось впечатление, что он был человеком предельно порядочным, скромным, но пылким, мечтательным бессребреником, искренне желающим признания, но работающим не из-за него, а потому что человек в жизни должен делать что-то не для себя – для земли, для своей страны, для другого такого же человека.

    А какова же книга? Я написала столько слов, ничего толком не рассказав, о ее герое, и ни словом не обмолвилась о литературной составляющей. Первые несколько страниц входишь в ритм повести, слушаешь (именно слушаешь) рассказ о детстве и юности автора, вовсе не лишних для повествования, о времени, об общем его и Константина Васильева окружении, о товариществе, об искусстве и природе, обо всем, что вдохновляло их компанию – всех вместе, во взаимном влиянии, и через эту общность увлечений и открытий - самого художника. А когда привыкаешь к «обстановке», видишь иначе и картины, и их автора. Никаких сплетен – только немного перемешанные, подернутые дымкой воспоминаний фрагменты жизни.

    "Как-то незаметно во мне укрепилось сознание, что это духовное обогащение не должно быть односторонним, и сам, в меру возможностей моих, старался принести ему что-то - новую мысль, впечатление о новой книге, фильме, картине, музыке. И было это плодотворно для меня же: незаметно кончилось бездумное чтение ради сюжетной интриги, просмотр фильма или слушание музыки ради развлечения, но выработался сам собой простой и эффективный метод постижения произведения - самому становиться как бы автором его. Уловить эмоциональный и нравственный настрой автора, не разрушая целого логическим анализом, а настроив в резонанс собственные скрытые струны, угадать тайну красочной и языковой фактуры сопряженным сопереживанием, сгущенным вниманием и сочувствием творцу - и вот уже подняла тебя волна авторского вдохновения, как подымает океанская волна гавайца на его малоплавучей доске и несет плавно, долго и стремительно, пока не вынесет на влажный песок отлогого берега".

    В издании много орфографических и синтаксических ошибок, но часть из них – это следствие живой речи автора, его интонаций, колоритного русского говора. Это вообще живая книга с простой мудростью.

    "Через неделю мы с Генкой, как и другие студенты, уехали в глубинку Татарии, сроком на месяц, убирать картофель и прочий разнообразный урожай. Что бы там ни говорили, а я всегда любил и люблю эти поездки на сельские работы. Здесь сбрасываешь постоянный неизбывный груз привычных забот и с удовольствием впрягаешься в простую, физически нелегкую, но нравственно легкую и приятную работу. Если делать ее со вкусом, радуясь напряжению усталости, то чувствуешь, как вливается эта усталость силою и здоровьем".

    "И кто это придумал, и зачем это придумал уничтожить тяжелый мускульный труд - не надо его уничтожать! Остановитесь, мудрецы-философы, законодатели и законоговорители, не делайте его ненужным и бесцельным: в нем источник беспричинной радости! Пожалейте нас, мужиков, пожалейте жен и детей наших! Ничто так не свято, как ласка грубой сильной руки".

    Оторваться от чтения невозможно – так ключевую воду пьешь и не напьешься никак. На картины Васильева тоже так смотришь: заходишь в небольшую галерею, а выходишь через три часа в прежний мир другим человеком. Будто где-то в иных краях побывала, и то настоящее должно теперь прийти в согласие с этим. А что же мы? Что же? Оборачиваемся к чуду, приникаем к роднику, а потом с такой тоской ищем в себе такую же любовь к жизни – ту, которая вопреки. Может, она есть не во всяком. Может, ее больше всего с тех, кто способен, полный задумок, пророчески написать свиток с собственным сгорающим именем, и уйти в мгновение, когда никто – и больше всего он сам – этого не ждет.

    P.S. Я побывала в Казани и видела произведения Константина Васильева - ни одна репродукция не передаст такой цельности, не поразит так сильно. Я разглядывала графические листы Васильева с изображениями античных богов и художников Возрождения – они создавались в одно почти время с рисунками Нади Рушевой. В них есть что- то общее, но Надя была совсем девочкой и рисовала интуитивно, а у Васильева линии осмысленны и в этом непрерывны. Я видела сюрреалистические работы художника – и это, безусловно, плод размышлений, а не частые игры Дали с публикой. Его абстракции – это не случайность пятен, и в этом, как в «сюрах» Васильев выше тех, за которыми он в разное время тянулся. Его работы последних лет – это сам дух, сама сила, сама воля, и нежность, и честность, и любовь, и мука, которую он, видимо, носил в себе. Его картины – от самых ранних, вне цвета и формы, до самых последних, страстных и ведущих за собой зрителя, - это музыка. И вот уже два дня я думаю: а знал ли он, видел ли работы Чюрлениса, мастера совсем иного толка, сгоревшего так же рано?


    В данный момент книги нет в продаже.







Интересные посты

Заметка в блоге

Сладости для книголюбов

Трудно найти людей, равнодушных к сладостям. Торты, пирожные, конфеты, шоколад, леденцы...

Новости книжного мира

Известен лонг-лист премии "Ясная поляна"

19 июня был объявлен лонг-лист премии "Ясная поляна". В длинный список вошли 43...

Обсуждение в группах

Новичок месяца. Июнь 2018

Новичок месяца. Июнь 2018В первых числах июля будут подведены итоги и вручены призы по итогам...

Заметка в блоге

КМ 2018 завершен

На мой взгляд, сама Идея книжного марафона просто великолепна! Я где-то наткнулась на такую...