Рецензия на книгу На дороге

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. По его книгам учились писать все битники и хипстеры - писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Именно роман "На дороге" принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы. Первый редактор этой книги любил вспоминать, что более странной рукописи ему не приносили никогда. Здоровенный, как лесоруб, Керуак принес в редакцию рулон бумаги длиной 147 метров без единого знака препинания. Это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный, как джазовая импровизация. Несколько лет назад рукопись "На дороге" ушла с аукциона почти за 2,5 миллиона долларов, а сейчас роман обрел наконец киновоплощение; продюсером выступил Фрэнсис Форд Коппола (права на экранизацию он купил много лет назад), режиссе-ром - Уолтер Саллес (прославившийся фильмом "Че Гевара: Дневники мотоциклиста"), роли исполнили Сэм Райли, Кристен Стюарт, Эми Адамс, Кирстен Данст, Вигго Мортенсен, Стив Бушеми.

"Роман-странствие, роман - глоток свежего воздуха, роман - джазовая импровизация".

"Lancaster Sunday News" "Публикация романа Керуака "На дороге" - эпохальное событие в той же мере, в какой доподлинное произведение искусства вообще способно повлиять на эпоху, которой свойственны тотальный дефицит внимания и притупление чувств. Эта книга - наиболее искусное, незамутненное и значительное высказывание того поколения, которое сам Керуак назвал разбитым и первейшим воплощением которого выступает".

"The New York Times"

  • Библия разбитого поколения

    8
    +
    «В дороге» - культовый роман Джека Керуака, по праву считающийся библией бит-поколения и следующего поколения хиппи. И как культовый роман он овеян множеством мифов, дающих автору право называться пророком, буквально пришедшим со свитком мудрости. Конечно, роман не создавался в течение трех недель, текст написан со знаками препинания, а сам Керуак, за исключением кофе, никаких наркотиков во время работы не принимал. В основе романа лежат автобиографические дневниковые записи, которые Джек с 1947 года вел во время путешествий по Америке с Нилом Кэссиди и слово в слово перепечатывал, а также трудоемкая семилетняя правка текста (роман, написанный в 1951 году, был издан только в 1957 со значительными цензурными правками, с вырезанными гомосексуальными и наркотическими сценами, эти изменения сохранялись вплоть до 2007 года). Впрочем, Керуак сам справедливо назвал свой роман преждевременным, лукаво вложив эту мысль в пророческие слова своего редактора, попутно назвавшего самого Джека ни много ни мало Достоевским. Несложно представить, какая реакция ожидала бы «В дороге», будь роман напечатан сразу в начале американского «мрачного семилетия», в период расцвета маккартизма, при помощи газет и телевидения проникшего практически во все сферы общественной жизни, во время преследования инакомыслящих и сжигания книг (в 1953 году одним из первых восстает против этого безумия Рэй Брэдбери с его романом «451 градус по Фаренгейту»). Только на волне критики и развенчания маккартизма издатели поверили в окупаемость романа.

    Роман бессюжетен. В каждой из глав описывается путешествие – в Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Нью-Йорк, в божественную Мексику, – лишь в последней главе Сал Парадайз, альтер эго автора, находит успокоение, предает своего учителя Дина Мориарти и поет ему осанну. Рваность изложения повествования, совершенно неожиданные трактовки образов вплоть до отрицающих самих себя, сказанных прежде, композиционная нестройность и бесконечно повторяющиеся мотивы, которые почему-то не вызывают раздражения, а, наоборот, желание слушать их снова и снова, – все это из грозящих провалом недостатков вдруг оборачивается опьяняющей музыкой, чувством блаженной и бессмысленной радости утоленного сердца. Этот стиль Керуак назвал «спонтанным письмом», который овладевает писателем как джазовая музыка и который недоступен заумному теоретическому мышлению. Этот стиль вырабатывается опытом, практическим знанием сути вещей, он основан на мимолетных впечатлениях, которые улавливаются художником и воплощаются на бумаге. Омар Шварц, исследователь творчества Керуака, отмечал, что стиль писателя является потоком сознания, наполненным воспоминаниями, медитациями и ассоциациями. Впрочем, перед нами скорее внутренний хаотичный монолог повествователя, не связанный напрямую с наследием высокоинтеллектуальной прозы модернизма с его потоком сознания (М. Пруст, В. Вулф, Дж. Джойс) как эксперимента, как невербального инсайта, чтения между строк. Это просто радостный джаз, исполняемый в дешевых салунах придорожной Америки, в маленьком Гарлеме на Фолсом-стрит или в клубе Аниты О’Дэй, где старый Бог Ширинг уходит со сцены, чтобы безвестные музыканты нашли свою божественную мелодию.

    Всегда есть нечто большее, всегда можно сделать маленький шаг вперед — предела нет. Теперь, после Ширинга, они стремились найти новые ходы, они выбивались из сил. Они корчились, извивались — и играли. Время от времени раздавался отчетливый и стройный крик, и в нем слышался намек на мелодию, которая в один прекрасный день станет единственной на свете и возвысит человечьи души, поселив в них радость. Они нашли эту мелодию, потеряли, вступили в борьбу за нее и нашли опять, они смеялись и плакали, а Дин за столиком обливался потом и заклинал их: еще, еще, еще…

    Именно так создавался роман. Стиль Керуака – это музыка в поту, на пределе возможностей, громкая, алогичная, безостановочная, возбужденная и радостная. Только настоящие безумцы стремятся постичь в музыке больше, чем есть в ней на самом деле, и тогда им открывается Бог – в радостных воплях и немыслимых телодвижениях музыкантов. Это самое пекло преисподней обездоленных и блаженных. Это заря Джазовой Америки. И нужно осмелиться, чтобы эта музыка звучала оглушительно громко, как в первозданной Мексике. Эта музыка в своей алогичной противоположности устремляется к безмолвию, к бессловесности, к божественности, так божественно бессловесны мексиканские девочки, продающие горный хрусталь, схожие с самой Богоматерью, так и сам Дин в конце романа просто разучился говорить (сравним у того же Брэдбери культ тишины).

    Так же, как и джазовые композиции, бессмыслен и ярок художественный стиль Керуака. Прозаическое, насыщенное бытовыми деталями повествование совершенно неожиданно обобщается громкими вселенскими метафорами, и, наоборот, еще чаще философские рассуждения, ассоциативные абстракции о мироздании и человеке эффектно заканчиваются намеренно сниженной бытовой деталью. К примеру, воспевание истинного Разума, который необъяснимо, на нелепый буддистский манер в католическом мировосприятии, является причиной бесчисленных перерождений человека, заканчивается тем, что герой подобрал десяток окурков (одна из знаменитых сцен, в которой Сал Парадайз, по уверению Керуака, нашел Бога на Маркет-стрит в Сан-Франциско).

    Обилие бытовых деталей, мельчайших подробностей призвано обмануть читателя. Это ни в коем случае не реалистическое повествование, верно и правдиво отображающее жизнь глубинки Америки, едва оправившейся от Великой депрессии. Керуак именно что создает Библию, книгу веры, книгу о поиске двух бродяг-католиков Бога и его обретении. «По-настоящему, это история двух дружбанов-католиков, колесящих по стране в поисках Бога. И мы его сумели-таки найти». Поэтому все повествование заполняет собой образ праведника веры – Дина Мориарти, он мифологизируется и обретает святость.

    В четырех главах-путешествиях Керуак так же хаотично, без всякой логики и мысли, создает образ главного героя – Дина. Он представляется то языческим божком секса с огромным фаллосом, жаждущим от жизни хлеба и любви, ибо «это его доля под солнцем», то сыном радуги, западным родственником солнца, то святым дурачком, то духом Блаженства, то одержимым Ахавом за рулем машины, то пылающим демоном, вселяющим ужас, Скитальцем, закутанным в саван, то ангелом, принесшим радостные откровения, то самим Богом. Керуак щедр на громкие эпитеты без дальнейшего развития мысли. Безусловно, можно объяснить подобное восприятие Дина прямым следствием злоупотребления наркотиками его впечатлительным напарником или неумелой игрой в модернизм, в интеллектуальную мифологичность персонажей, которых можно трактовать как вздумается в зависимости от собственного настроения, или еще хуже – простым оправданием аморальности, разврата и бродяжничества, но все же лучше обратить внимание на искреннюю религиозность самого автора, объясняющего образ Дина цитатой из Экклезиаста: «Это твоя доля под солнцем».

    Дин Мориарти противоречив настолько, насколько противоречив автор Экклезиаста. Дин, этот развратник и безумец, которому желают смерти все, хоть чуточку узнавшие его, предстает в образе ветхозаветного святого, осознающего, что все в мире суета сует, все было под солнцем, и все возвратится в прах, ибо от праха произошло. Все, что остается человеку, чтобы не разувериться, – это веселиться, получать радость от жизни, зная, насколько она бессмысленна и суетна.

    «Итак, иди, ешь с весельем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей. Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем». Еккл 9: 7-9.

    Дин – само воплощение радости жизни, несмотря на всю ее суетность и бессмысленность, на ее противоречивую запутанность, требующую немедленного разрешения, несмотря на многоженство и четырех детей, на неспособность их содержать и быть тем, каким требует быть цивилизованное общество. Дин в отличие от всех окружающих, проживающих жизнь серьезно и благопристойно, однако, всегда остается самим собой – безумным проповедником наслаждения жизнью.

    Постоянный мотив романа – это идея безумия. Безумие, по Керуаку, бывает разным. Есть конформистское безумие, безумие принятия суетности жизни. Жизнь воспринимается в ее обычном христианском значении как тяжелое испытание для человека. Словами Сала Парадайза Керуак описывает жизнь как громадную глыбу, завалившую вход в пещеру. И человек должен стремиться выбраться из этой темницы, потому что этот цивилизованный мир обречен на гибель. Совершенное безумие принять эту темницу и жить в ней по принятым бессмысленным законам, возводя в непогрешимый абсолют мнимые ценности этого общества.

    Своими наивными, привыкшими к дороге глазами я увидел полнейшее безумие и фантастическую круговерть Нью-Йорка с его миллионами и миллионами, вечно суетящимися из-за доллара среди себе подобных. Безумная мечта: хватать, брать, давать, вздыхать, умирать — только ради того, чтобы быть погребенным на ужасных городах-кладбищах за пределами Лонг-Айленд-сити.

    Положение в обществе, мораль, лучшие душевные качества – тоже бессмысленны и суетны. Керуак описывает маленькую гордую девушку в дешевом мексиканском притоне, Она предстает перед нами в образе настоящей неприступной королевы со шваброй в руках, она с нескрываемым презрением смотрит на веселящихся блудливых янки в публичном доме, убираясь там за жалкие гроши, потому что ей не на что содержать семью. И она всегда в своей королевской гордости и неприступности будет нищей и несчастной.

    «И обратился я, и видел, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них». Еккл 9: 11-12

    Это безумие людей, попавших под власть времени, они не умеют и не хотят им управлять, поэтому они и в нищете, и в процветании, и в горе, и в радости будут несчастными и жалкими в своей невыносимой темнице.

    «Разве не правда, что мы начинаем свою жизнь под родительским кровом верящими во все на свете милыми детьми? Потом наступает День потерявших веру, когда понимаешь, что ты жалок, несчастен, беден, слеп и гол и, словно вселяющий ужас, убитый горем призрак, с содроганием продираешься сквозь нескончаемый кошмар этой жизни».

    И как нелепо выглядят попытки людей зацепиться за эту призрачную жизнь, найти в ней что-то надежное, основательное, дающее твердую уверенность за свое будущее. Керуак рассказывает типичную американскую историю собирателей хлопка: они спаслись от Великого бедствия 30-х годов, и за 10 лет непрерывного изнуряющего труда стали уважаемыми людьми с приличными палатками для жилья. Какая злая ирония! Или историю типичных американских отцов, всю жизнь потративших на содержание и благополучие своих семейств и заслуживших лишь презрение от своих домочадцев. Это безумие лжи, это такой же абсурд, каким предстает глазам Сала нелепая имитация традиций ковбойского запада цивилизованными фермерами середины 20 века. Той Америки, даже Америки 10-х годов, когда морфий был в свободной продаже и «страна была невозделанной, мятежной и вольной, а ее богатств и свободы хватало на всех», – той Америки давно уже нет, и дух ее развеян по ветру.

    Новое послевоенное поколение, потерявшее иллюзии жизни, стоящее «на маниакальной пессимистической позиции критики общества» – тоже безумно. Повсеместная критика общества бездеятельна, и поэтому является неотделимой оборотной стороной той же модели общества, без которой его существование было бы нежизненным. Все друзья Сала, отрицающие традиционные ценности общества, не могут понять и принять Дина, умеющего останавливать время и наивно радоваться жизни, все друзья Сала, чувствуя в Дине харизматичную силу, боятся к нему приблизиться, желая лишь одного, чтобы Дин, этот новоявленный пророк, быстрее сгинул.

    Но что же такого безумного совершают два друга-католика, ищущих Бога? Где они находят это Божественное, объясняющее смысл жизни? В безумных вечеринках под неистовую джазовую музыку, безумных пьяных танцах, воплях и криках, широких и радостных улыбках и ни к чему не обязывающем сексе с доступными девицами, наркотиках, презрении к деньгам, к закону, в безденежном автостопе по всей Америке. Но разве это не мечта любого американского тинейджера – закатить безумную вечеринку? Нет, это тоже вид ложного безумия, безумия истосковавшихся янки, когда-то плевавших на закон, а теперь, оглушенных Великой депрессией и Мировой войной, послушных ему и только мечтающих на заре своей жизни несколько раз оторваться на всю катушку, чтобы было о чем вспомнить. Это безумие подростка, безумие боязливого бунта в отсутствие родителей, безумие танцев без музыки, несмышленого детского крика.

    Всё было окутано тьмой, а мы бесились и орали в своём горном приюте - безумные пьяные американцы в необъятной стране. Мы были на самой крыше Америки, и сдаётся мне, только и могли, что вопить, пытаясь докричаться до края ночи на востоке Равнин, откуда, быть может, уже шагал к нам седовласый старец, несущий Слово Господне, и в любую минуту он мог появиться и заставить нас умолкнуть.

    Настоящее безумие заключается в том, что человек способен управлять временем. Керуак проповедует на страницах своего романа: люди пытаются обмануть время дутыми неотложными делами, чтобы их жалкие душонки смогли обрести покой, и, обретая его, они с несчастным видом несут свою ношу прочной и проверенной заботы. Время оглушает людей и делает всех смирными и терпеливыми, опустошает их лица отпечатком въевшейся за многие поколения досады от напрасных и пустых мольб, от потраченной жизни на свою семью, от которой нет ни благодарности, ни уважения. Это пропащие люди. Такая жизнь – хлам, мусорное чрево.

    Дин и его ученик Сал умеют замедлять время, смаковать каждое его мгновение. Единственная книга, которую с собой таскает Дин, треть жизни проведший в библиотеке, - это Пруст. Марсель Пруст пишет об утраченном времени, под которым подразумевает постоянную текучесть и изменчивость действительности, которую возможно понять лишь посредством ощущений и переживаний. «Мир незаметно, но вечно движется». Прошлое сохраняется в материальных предметах. Вызвать его к жизни помогают импульсивные ощущения прошлого – «инстинктивная память». Так из чашки чая всплывает «весь Комбре со своими окрестностями». Время останавливается и обретается тогда, когда человек полностью погружается в момент настоящего и глубоко переживает его. Только тогда исчезает протяженность времени и возникает «частичка времени в чистом виде», «обретенное время», и человек освобождается от власти времени и становится счастливым и радостным. «И я чувствовал, что только наслаждение, испытанное в эти минуты экстаза, было истинно и плодотворно».

    Из созерцания и рефлексии утонченной французской модернистской прозы Керуак по-американски возводит культ действия, культ движения. Два американца Дин и Сал тоже способны остановить мгновение жизни (как здесь не вспомнить предсмертные слова Фауста: «Мгновенье. Прекрасно ты, остановись, постой!») Дин и Сал обретают время и становятся невозможно и необъяснимо счастливыми. Постоянный мотив романа – это воспевание Американской Ночи, под которой понимается ощущение подлинной ценности жизни. Исследовать ее могут лишь настоящие безумцы, горящие как свечи, это и есть их главное дело в жизни. Американская Ночь – это лишенная смысла пустота, бесконечная даль дороги, и каждое остановленное мгновение ее охватывает человека чувством радости и потрясающего восторга перед таинством жизни. В каждом человеке есть эта возбужденная радость, «каждый человек – это кайф, старина!»

    Жизнь священна, драгоценно каждое ее мгновение. И принцип жизни – это отсутствие обязательств, ограничений, правил и запретов, принцип жизни заключен в слове mañana (завтра).

    «Конечно, малышка, mañana. – всегда только mañana. Всю следующую неделю я только и слышал это чудесное слово – mañana, которое наверняка означает «небеса».

    Это новое разбитое поколение Америки, созревшие и упавшие плоды потерянного поколения. Это «убогие хипстеры Америки», которые нашли свой путь от разбитых иллюзий к восторженной радости бытия. Они безумствуют точно так же, как бунтующие подростки, делают абсолютно те же вещи, так же устраивают вечеринки, так же напиваются, танцуют, вопят под джазовые композиции, занимаются сексом и принимают наркотики. Но теперь все их движения освящены новым, все объясняющим смыслом: они в отличие от подросткового бунта умеют останавливать мгновения жизни и восторженно упиваться ими. В этом мире нет привычных нам ценностей, нет ни дружбы, ни любви двух половинок, ни верности, ни физиологических или психологических различий и запретов, в этом мире легко можно бросить друзей на дороге (так бросают Галатею, так Дин оставляет в Мехико больного дизентерией Сала), в этом мире можно жениться столько раз, сколько влюбишься, можно не заботиться о брошенных женщинах и детях, здесь нет угрызений совести – но есть общая любовь к прекрасному мгновению, возбужденная, взмокшая от пота радость жизни, свобода, вечное стремление идти и раствориться в горизонте этой радости. В этой радости пропадает слово, потому что Бог явился миру и больше незачем говорить, и Дин к концу романа теряет дар речи. Неверно считать Дина подросшим Геккльберри Финном, Дин – олицетворение нового разбитого поколения середины 20 века, нашедшего своего Бога.

    Последнее путешествие двух друзей может показаться истинной целью всех их скитаний. Мексика предстает в виде Мекки, в виде потерянного рая для друзей-католиков, ищущих Бога. О ней американцам рассказывают небылицы, но на деле там честные, добрые люди. Там нет этого страшного одиночества человека, погребенного под камнями разбитых иллюзий. Там никто не бывает один, все люди связаны между собой невидимыми нитями, подобным нитям телеграфных столбов. Даже полиция в Мексике лишена подозрительности и оберегает город. Это мир племени индейцев феллахов, составляющих сущность первобытного человечества, расселившегося вдоль экватора. Они не догадываются, что цивилизованный мир полон разбитых иллюзий и изобрел бомбу, способную уничтожить себя. Но когда цивилизованный мир в очередной раз придет к своей гибели – индейцы останутся теми же.

    В этом мире все, как и Дин, обливаются потом. Керуак признается: «…у Дина (Нила) Бог всю дорогу струился по́том по лбу. Для праведника другого пути не бывает: во имя Бога ему следует исходить по́том. И как только Его удаётся найти, он навсегда водворяется в своей Божественности, и честное слово – больше об этом говорить не следует». В мире Мексики все наполнено Божественностью: мы ощущаем капельки застывшего пота мексиканской девочки, подобного оливковому маслу, мы встречаем ее взгляд, подобный взгляду Богородицы и Христа, мы видим неспешно идущих ветхозаветных пастухов времен благословенного мира Иисуса. Мексика – страна абсолютной свободы, и Мехико, где нет, на радость Дина, никаких правил дорожного движения (едут все!) – это конец пути, это один цыганский табор, «по-детски наивный и не знающий запретов феллахский город». Это обретенный рай. Это остановившееся мгновение.

    Марсель Пруст считал единственным средством удержать мгновение жизни – искусство. У Джека Керуака таким средством выступает дорога. Бог, по мысли Керуака, не в месте, а в человеке, идущем по дороге. Дин не может остаться в раю, потому что он проповедник Бога, а Бог – это вечное движение, это вечная дорога, «чистота дороги», как называет ее Керуак. Забыть обо всем, что связывает и привязывает, удалиться в недоступную пониманию радость, овеянную вечной свободой. Ехать не для того, чтобы добраться куда-нибудь, а просто ехать. Дорога – это не бегство от разбитых иллюзий, это духовный путь нового разбитого поколения. И проповедник Дин, не говорящий ни слова, вечно идущий по дороге, становится Ангелом, он олицетворяет подлинную Божественность.

    Дин Мориарти вселяет безумие в своего ученика, боязливого спутника, не любящего водить, – Сала Парадайза. И в этом стремлении жить и бешено мчаться вперед (сам Керуак хотел этому научиться у Нила Кэссиди) Парадайз на время обретет свой рай, он станет пророком, пересекшим пешком всю страну, чтобы принести страждущим Тайное Слово Господне – и это слово – «ура!»

    Еще один постоянный мотив романа – это безуспешные поиски старого отца Дина, пьяницы, бросившего когда-то семью, и такого же странника, как и сам Дин. Поиск отца – это поиск Бога, которого нельзя найти. Этот духовный поиск – вечная дорога, и только в вечном движении Бог открывается людям. У Сала отца нет, Сал потерян, и поиски его фальшивы. Сал ищет не Бога, а самого себя, он становится обособленной частью разбитого поколения, и постепенно отстраняется от него. Трагические нотки звучат в конце романа: Сал – прежде всего писатель, он наблюдатель жизни, а не ее участник. Он предает своего учителя, отправляясь на скучный, никчемный концерт, бросая одного Дина, уходящего вдаль. Он предает движение, выбирая покой (как один из сынов американской бип-ночи, предавший искусство великий Лестер Янг, который «носит башмаки на толстой подошве, чтобы не ощущать пешеходных тропок жизни…и играет холодные и стерильные фразы»). Единственная дань, которую отдает ученик своему учителю, – это роман «В дороге», заканчивающийся панегириком Дину и его Старому отцу.

    Роман «В дороге» отражает дух времени, является продолжением манифеста разбитого поколения. Через год после чтений в галерее шесть, после оглушительного успеха поэмы «Вопль» Гинзберга, которую никому не известный автор, по воспоминаниям Керуака, вопил как джазовую композицию, и признания ее критиками вехой поколения, роман Керуака стал бестселлером, несмотря на разгромные рецензии, справедливо обвиняющих автора в нехудожественности произведения. По словам Берроуза, успех романа прямо связан с тем, что отчуждённость, нетерпение, недовольство накопились в обществе – и только и ждали, когда Керуак укажет им на дорогу. После романа Керуака новое молодое поколение битников обрело подлинную веру. Но ничего более оглушительного по звучанию и воздействию оно создать не сумело, даже умное творчество Кизи блекнет по сравнению с харизматичностью Керуака, как утренняя звезда на фоне возгорающегося солнца.












Интересные посты

Заметка в блоге

Как я дегустировала компот)

Начну с благодарностей Милые, дорогие повара (ведущие компота) Farit, Эйне, Jina01, ...

Интересная рецензия

Ибица - и биться сердце стало чаще...

"Танец — это вертикальное выражение горизонтального желания" (Б.Шоу). Помните эту цитату...

Интересная рецензия

Я никому ничего... не нужна

Было сложно оценить книгу. Вроде бы ничего особенного, но здесь Маша Трауб меня задела. Прочла...

Интересная рецензия

Думала сокровище, а получила уныние…

Много лет назад я посмотрела мультфильм Хаяо Миядзаки «Ходячий замок Хоула» и навсегда влюбилась в...