Рецензия на книгу Мельмот Скиталец

"Мельмот Скиталец" имел в мировой литературе яркую, в чем-то гипнотическую судьбу. Герой романа Метьюрина унаследовал "байронические" черты Чайлд Гарольда, с его романтической разочарованностью, и приметы персонажей готических романов: таинственность, налет мистики, отмеченность печатью довлеющего над ним Рока.
Мельмот Скиталец породил огромную "мельмотическую" традицию, растянувшуюся до конца XIX столетия. Среди его последователей Булвер-Литтон и Стивенсон, Теккерей и Оскар Уайльд (кстати, внучатый племянник Метьюрина), Готорн и По, де Виньи и Гюго, Бальзак и Бодлер. Все пушкинское окружение бредило Мельмотом, и сам Пушкин в восьмой главе "Евгения Онегина" упоминает этого героя. У героев Гоголя, Лермонтова и Достоевского отчетливо прослеживаются "мельмотические" черты. И уже в XX веке булгаковский Воланд напоминает нам о своем давнем литературном предшественнике.

  • "Я сеял на земле страх, но - не зло"

    4
    +
    «Мельмот Скиталец» завершает эпоху предромантических готических романов, являясь последним и лучшим образцом жанра. Вечно страдающий от безденежья (Метьюрин, чтобы получать гонорар, даже был вынужден отказаться от псевдонима), ирландский священник, не преуспев в драматическом искусстве, в течение трех лет создает свой главный роман и публикует его в 1820 году. По свидетельству друзей, Метьюрин писал его по ночам и во время работы сам по себе внушал ужас: мертвенно бледный, подпитывающий себя только разбавленным бренди, он выглядел демонически страшно, «дух его, казалось, блуждал сам по себе». Правда, нельзя исключать и определенную долю столь свойственных романтической эпохе мистификаций в отзывах современников об эксцентричном дублинском пасторе, написавшем роман о нечистой силе. Впрочем, и сам Метьюрин, соответствуя романтической эпохе, был не прочь поддерживать о себе всевозможные слухи, даже обвинения в собственном сумасшествии. Что стоят только его уверения о своем покрытом мрачной завесой тайны происхождении.

    «Мельмот» создавался в эпоху завершения предромантизма. Любовь к кладбищам, к средневековым развалинам, среди которых человек особенно чувствует свою ничтожность и бессилие перед таинственными и могущественными силами рока достигла своего апогея. В обществе культивировалась «своеобразная эпидемическая болезнь: тяготение к картинам разрушения, распада, смерти, любовь к прогулкам по кладбищам, к ночным лунным пейзажам, к «меланхолии» вообще» (М. Алексеев). Позднее эти мотивы подхватит романтизм, а сейчас они находят свое проявление в готических романах. Но «Мельмот скиталец» не просто очередной образец жанра; эта страшная «сказка», как назвал сам автор свое произведение, перерастает в нечто большее, разрывает тесные рамки жанра готики и является по своей сути предвестником новых форм европейского романа. Пафос просветительского протеста против устоявшихся ценностей общества и философская содержательность отличает роман от своих готических предшественников.

    Метьюрин, как настоящий пастор-кальвинист, подвергает резкой критике католичество, подрывая самый фундамент церкви – монашество. В Англии монастыри были упразднены еще в 16 веке при Генрихе 8, поэтому писатель следует литературной традиции и переносит место действия романа в Испанию, в самый оплот Инквизиции. Одна из обширных рамочных сюжетных линий «Рассказ испанца» целиком посвящена обличению ужасов монашеской жизни и воспитания детей-католиков, которым нельзя даже читать Библию (в 19 веке в католических странах Ветхий Завет был запрещен).

    «С возрастающим ужасом думал я о системе, которая принуждает людей к лицемерию с самого раннего возраста и ведет к тому, что порок, который в мирской жизни приходит последним, в жизни монастырской появляется у детей раньше всех остальных».

    «Вся власть церкви основана на страхе. Ей непременно надо раскрывать преступления или изобретать их».

    «Когда меня привезли в христианскую страну, я действительно думала, что все живущие в ней христиане.

    - А кто же они по-твоему, Иммали?

    - Они всего-навсего католики».

    Ответная реакция не заставила себя ждать – «Мельмот Скиталец» за оскорбление церкви вошел в индекс запрещенных католичеством книг.

    В резкой и насмешливой критике церкви и общественных порядков католических стран, безусловно, заметно влияние французского Просвещения, и даже судьба испанца Монсады явно перекликается с трагической участью Сюзанны из «Монахини» Дидро. Но если философская сатира против монастырей французского энциклопедиста в основе своей базировалась на постулатах Просвещения о религии и свободе, то Метьюрин в большей степени опирается на национальную традицию. Разоблачения церковных извращений в «Мельмоте» восходят к сатире другого ирландского священника – Джонатана Свифта, чьи воззрения основывались на гегемонии англиканской церкви как основного гаранта общественной морали.

    Да и сам образ Мельмота, вынужденного скитаться по разным странам и наблюдать все пороки человечества, этот образ «наблюдателя со стороны», который цинично издевается над единой, устойчивой системой ценностей человеческого мира, считающей себя абсолютно совершенной и непогрешимой, лишь внешне копирует свободомыслие Просвещения, но по духу противоположно его рационализму. Образ Мельмота является даже не мефистофелевским началом, как предполагали романтично настроенные современники писателя, а продолжением разоблачительных памфлетов Свифта. К примеру, в пространных рассуждениях Мельмота о видах религии или о цивилизации и человеческих пороках явно прослеживается саркастическая свифтовская ирония.

    «Нет людей, более чуждых религии, нежели те, кто постоянно занят соблюдением ее форм».

    «Смесь побуждений, идущих от тщеславия и порока, от страха перед нищетой, от праздной пустоты и от желания делать зло другим, укрывается под надежной и удобной завесой, которая носит простое название «патриотизм».

    К сожалению, суровая пуританская проповедь, лежащая в основе «Мельмота» (Метьюрин с горечью досадовал, что никто не читал его «Проповеди» и поэтому не заметил, что роман возник на основе одной из них), осталась совершенно без внимания. С англиканской церковью отношения у Метьюрина после разгромного отзыва Кольриджа о «Бертраме», обвинившего автора в атеизме, настолько испортились, что не было никакой надежды на повышение по службе и на приличный доход. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что и сам писатель своими довольно эксцентричными выходками и репутацией ниспровергателя ценностей явно не способствовал продвижению своей церковной карьеры, наоборот, обвинения в безумии, предъявляемые ему так же, как и его герою Стэнтону, при одном только взгляде на Метьюрина находили себе печальное подтверждение в общественном мнении. И мало кто обратил внимание на религиозные воззрения писателя, который, как и его великий предшественник, чем больше критиковал католиков, тем больше утверждал протестантство.

    Безусловно, Метьюрин позволял себе осторожные нападки на англиканство, но снова исключительно с позиций пуританского кальвинизма. В «Мельмоте» писатель вслед за собратьями по вере прямо называет акт о единообразии 1662 года, предоставившего англиканской церкви исключительную роль среди конфессий и на деле открывшего эпоху гонений на пуритан, – «варфоломеевским игом». Но никакого ожидаемого развития критической мысли дальше не следует: Метьюрин, как истинный кальвинист, симпатизируя нонконформистам, или диссидентским священникам, которых в романе сочувственно называет «рассеянной паствой господней», не обостряет и так натянутые отношения с англиканской церковью, в это время уже смягчившей свою позицию по отношению к диссинтерам. Накаляя страсти по разоблачению католицизма, Метьюрин снижает критический пафос «Мельмота» по отношению к англиканству. Обратим внимание: портрет Скитальца датирован 1646 годом (дань уважения Лейбницу, чьи идеи вновь стали популярны в предромантический период «Бури и натиска»), а не 62-м – так Метьюрин сглаживает мотив неприятия, мотив бунта против англиканской церкви, который, несомненно, при глубоком прочтении означал бы мотив богоборчества, восходящий к французскому Просвещению. Метьюриновский Мельмот вовсе не богоборец, не противник англиканской церкви, он, исполняя предназначенную ему роль искусителя и губителя, все же отстаивает идеи гуманизма на протестантский лад. Его проклятие основано не на богоборчестве или стремлении уничтожить социальную или религиозную несправедливость мира, а всего лишь на любопытстве, подобном любопытству Евы, первой жертвы искушения.

    «Помните, что за непомерное любопытство вы можете поплатиться жизнью. Именно оно-то и заставило меня согласиться на ставку, которая была больше, чем жизнь, и — я проиграл».

    Об этом любопытстве, об этих причинах проклятия Мельмота автор предпочитает умолчать, в дальнейшем романтики станут широко применять этот мотив умолчания, где предыстория героев или их отношения покрыты своеобразным флером романтической тайны. Но главное, о чем пишет Метьюрин, – Мельмот, как истинный герой предромантизма, является вынужденным пособником дьявола, он сам жертва непознаваемых сил, обреченная сеять ужас против своей воли, жертва, вкусившая от древа познания и вечно расплачивающаяся за попытку проникнуть в тайны мироздания. Теперь он сторонний наблюдатель жизни, человеческих пороков, мечтающий лишь об одном: найти человека, который захотел бы поменяться с ним местами. И это основной смысл как проповеди Метьюрина, так и его романа: как бы ни был слаб человек, в каких бы мучительных условиях он бы ни находился, он – творение Бога, и потому обладает удивительной стойкостью и волей противостоять искушениям сверхъестественных сил зла.

    «Я сеял на земле страх, но – не зло. Никого из людей нельзя было заставить разделить мою участь, нужно было его согласие, – и ни один этого согласия не дал; поэтому ни на кого из них не распространится чудовищная кара. Я должен всю ее принять на себя. Не потому разве, что я протянул руку и вкусил запретный плод, Бог отвернул от меня свое лицо, врата рая закрылись для меня, и я обречен скитаться до скончания века среди безлюдных и проклятых миров?»

    «Ни одно существо не поменялось участью с Мельмотом Скитальцем. Я исходил весь мир и не нашел ни одного человека, который, ради того чтобы обладать этим миром, согласился бы погубить свою душу».

    Даже страшная история Вальберга, предшественница диккенсовских сюжетов, устанавливает торжество слабого человека над дьявольскими соблазнами. Протестант Вальберг не может среди христиан-католиков найти даже куска хлеба для своей семьи, умирающей в муках голода. Эти сцены полны поистине реалистического драматизма.

    «Люди, люди, будьте мудры, и пусть ваши дети проклинают вас в глаза за все что угодно, но только не за то, что у них нет хлеба! О, это горчайшее из проклятий, и оно звучит тем неумолимей, чем тише его произносят!»

    «Единственное зло в нашей жизни – это нужда и … все силы нашего разума должны быть направлены на то, чтобы избавиться от нее. Увы! Если это действительно так, то для чего же в нас бьется сердце, для чего в нас горит дух?»

    Но и этот слабый, обезумевший от нужды и отчаяния человек стойко противостоит сверхъестественным силам зла, искушающим его. Вальберг скорее принесет в жертву собственных детей, но не погубит душу.

    Современникам Метьюрина и дальнейшим исследователям творчества великого ирландца казались очевидными параллели «Мельмота» с «Фаустом», особенно наглядным показалось сходство Иммали с Маргаритой. Однако Метьюрин не владел немецким и ознакомиться с первой частью трагедии мог лишь по переводу 1820 года, когда его собственный роман был уже на стадии завершения. Скорее всего, сюжет о продаже бессмертной души развивался у двух писателей параллельно. Но представляется несомненным, что Метьюрин был далек от того, чтобы записать Мельмота в Мефистофели, хотя слова Скитальца: «Я сеял на земле страх, но – не зло», – прямо отсылают к мефистофелевскому «я часть той силы…» Мельмот сближается с Мефистофелем лишь формально: в отстраненной позиции наблюдателя, дающей простор и свободу бесстрастной и беспощадной критике человеческого устройства мира. Гетевский Мефистофель – убежденное злое начало, действующее по своей воле, в то время как Мельмот сам является жертвой искушения, подобно Еве, искушенной змием (здесь можно проследить влияние на Метьюрина другого английского проповедника – величественного и сурового слепца Мильтона). Мельмот не желает никому зла потому, что сам хочет лишь избавиться от своего проклятья, от своей неотвратимой участи, и поэтому вынужден быть пешкой в неведомой игре инфернальных сил, вынужден не по своей воле искушать людей. Он стоит ближе к Фаусту, утверждая на своем печальном примере принцип высокого гуманизма человеческого духа, правоты человека перед безграничной властью зла. Можно утверждать, что в образе Мельмота антагонисты Фауст и Мефистофель соединились в причудливое, но неразрывное целое.

    Метьюрин ставит перед собой очень сложную задачу: он пытается убедить читателя в достоверности своего героя, его правдивости и физической реальности. Мельмот, по Метьюрину, всего лишь обычный человек, когда-то поддавшийся силам зла, а теперь обладающий нечеловеческими способностями. Он может неотступно преследовать своих жертв, может быть сам преследуемым ими, но в любых ситуациях, если не обращать внимания на такие мелочи, как инфернальный взгляд, свойственный всем героям готических романов, мгновенное перемещение в пространстве, прохождение сквозь стены и вечную молодость, перед нами оказывается отступивший от Бога страдалец, вынесший беспощадный вердикт человеческим порокам, но своей судьбой доказывающий бесконечную веру в силу человеческого духа. Он умрет в отчаянии и разочаровании, умрет тогда, когда станет совершенно очевидной бессмысленность всех его дальнейших попыток искушений человеческих сердец. В этом заключается высокий гуманизм романа. Мельмот Скиталец большей частью показан наблюдателем и критиком порочного уклада человеческого бытия, чем активной искушающей злой силой, ищущей новые жертвы.

    «Он переносился с одного конца земли на другой, смешиваясь с населявшими её людьми и вместе с тем ощущая свою отделённость от них, подобно усталому и равнодушному к представлению зрителю, который бродит вдоль рядов огромного партера, где он никого не знает»

    Но даже найдя идеал – «естественного человека» Просвещения – Иммали, враг человеческого рода не может скрыть своего явного сочувствия и привязанности к ее неискушенной искренности и доброте. Мельмот в романе является не сверхъестественным исчадием ада, пришедшим творить зло в подлунный мир, а реальным человеком, подневольным страдальцем, обязанным расплачиваться за непоправимую ошибку самонадеянной молодости, вкусившей запретный плод познания.

    Метьюрин помещает своего героя в самые разнообразные уголки мира, усложняет композицию романа, нарушает пространственно-временную целостность произведения, окутывает романтической тайной отношения между героями, но везде утверждает стойкость человека перед силами зла. Сюжетная линия романа обрывается пять раз, чтобы в совершенно неожиданный момент найти свое логическое завершение; время романа начинается с 1816 года, а вставные повести относят читателя в 17 век; Ирландия сменяется Испанией, Англией, Германией, и вдруг читатель уже нежится на индийском острове; реалистичность повествования насыщается фантастическими элементами (как позднее у Бальзака и Гоголя); совершенно различные жанры набегают друг на друга, как волны на берег. Метьюрин намеренно запутывает читателя, оглушает его бесконечными сказочными, напоминающими «Тысячу и одну ночь», сюжетными ответвлениями, при этом сохраняя неизменным реалистичность, современность и жизненную достоверность личности самого героя.

    Метьюрин пользуется излюбленным художественным приемом: сюжетные линии превращаются в ширму, за которой установлена кафедра проповедника. Сюжетное событие дает основу, и от нее отталкивается повествователь и воспаряется над человеческим миром. Пространные рассуждения о природе человека, психологические этюды о его нравах, не лишенные изящной доли иронии и остроумия, заполняют повествование вставных новелл. К примеру, Мельмот добрую половину объемной главы лишь делает несколько шагов по направлению к Иммали. Читатель становится не столько соучастником страшных событий, сколько умным слушателем пространных проповедей автора. Поэтому опосредованный образ повествователя у Метьюрина также неуловим: он может неожиданно появиться и с высокой кафедры разъяснить нам чувства и мысли героев, он может непостижимо проникнуть в предсмертный сон Скитальца и красочно его описать, а может соединиться с героем-рассказчиком в единое целое и раствориться в нем, что, в принципе, не отменяет художественный принцип высокой кафедры, с которой Метьюрин читает нам протестантские проповеди. Повествователь своей задачей ставит не разъяснение сюжетных коллизий, наоборот, они настолько хаотичны, насколько непознаваем окружающий мир. (Безусловно, прием умолчания – также излюбленный у Метьюрина. К примеру, читатель сам должен будет догадаться, что таинственные дьявольские голоса в келье Алонсо – все же дело рук монахов, повествователь дистанцируется от каких-либо разъяснений). Его цель другая, она состоит в том, чтобы вовлечь читателя не в сюжет, а в свою проповедь о реальности физического воплощения зла на земле – Мельмота Скитальца.

    Усложненная полузабытая рекурсивная литература – рассказ в рассказе, мизанабим – была по-новому осмыслена в эпоху романтизма и отражала сложное устройство и непознаваемость окружающего человека мира. Новое открытие рамочных повествований принадлежало романтику Яну Потоцкому, но его «Рукопись, найденная в Сарагосе» 1813-14 гг. не была закончена, а Метьюрин вряд ли мог быть с ней знаком. Ирландский проповедник идет гораздо дальше и усложняет самый принцип мизанабима: его вставные рассказы отличаются совершенно разной жанровой структурой. Перед нами представлен калейдоскоп сменяющихся разножанровых повествований: мы обнаруживаем готические новеллы, сентиментально-романтическую повесть, автобиографию, идиллическую робинзонаду, мы ощущаем непосредственное воздействие восточных сказок о Синдбаде и вместе с ними поэтов «озерной школы», столь популярных в романтической Европе, мы вчитываемся в реалистическое повествование, предвещающее Диккенса, или историческую новеллу в духе Вальтера Скотта. Из этого обилия жанров выступают контуры будущих новых форм европейского романа, в которых отразится метьюриновский изощренный психологизм, символическая обобщенность образов героев и философская критика социальных проблем своего времени.

    Роман принес славу и, что немаловажно, внушительную сумму Метьюрину, ненадолго позволившую ему вздохнуть спокойно. Признанный мастер ужасов Мэтью Льюис, автор сенсационного «Монаха», по собственному признанию, наслаждался мрачными сценами книги, а блестящий журналист У. Годвин, отец Мэри Шелли, утверждал, что единственное место, достойное паломничества, – это могила Метьюрина. Культ Мельмота мы находим в романтизме, где слова «байронический» и «мельмотический» становятся синонимами, разве что в последнем есть определенного рода демонизм, который более основательно разъясняет причины разочарованности и скептицизма романтического героя. В реализме акценты в восприятии Мельмота немного сместились: он остается ироничным, разочарованным в жизни, свободно мыслящим человеком, далеким от предрассудков, но теперь, и это главное, своей личностью отражает судьбу всего поколения. Пушкинский Онегин берет с собой в путешествие среди 2-3 романов именно «Мельмота», Бальзак пишет своеобразное продолжение «Прощенный Мельмот», в котором реалистически утверждает, что избавления от проклятия следовало искать не на индийских островах, а гораздо ближе, в Париже: там любая душа продается – и по весьма сходной цене. Достоевский не только находится под впечатлением новеллы о семье Гусмана, создавая образ «униженных и оскорбленных», но и переосмысливает Мельмота в Ставрогине. В эпоху возрождения романтических идеалов Бодлер, предвестник символизма, просто влюбляется в роман Метьюрина и ставит себе цель, к сожалению так и неисполненную, достойно перевести «Мельмота». Но образ демонического Скитальца, безусловно, отразился в книге всей его жизни – в «Цветах зла».:

    «Может ли быть что-нибудь выше и могущественнее, по сравнению с бедным человечеством, чем этот бледный, скучающий Мельмот?»

    В конце 19 века интерес к Мельмоту не ослаб. Не менее эксцентричный, чем Метьюрин, его двоюродный внук Оскар Уайльд, сменивший в изгнании имя на Себастьяна Мельмота, был настолько очарован романом, что прямо заимствовал оттуда печальную участь портрета Дориана. Можно проследить влияние Метьюрина и дальше: Стэнтон перекликается с булгаковским Бездомным, мельмотизм присущ и набоковскому Гумберту, который свой седан нарек ни много ни мало – «Мельмотом». Удивительно, но Метьюрину на закате предромантизма удалось в своем романе создать необъяснимо чудесный сплав совершенно разнородных элементов, отмеченных печатью вечности. К его роману еще долго будут обращаться умы лучших авторов последующих эпох.









    • Чувствуется литературовед. Раньше в книгах такие предисловия писали. Вот вам и контент.
      ответить   пожаловаться
    • Неужто осилили?) Я в отзывах те же мысли написал, только бездоказательно, но зато в менее мучительной форме.

      А так вы мне льстите. Не литературовед скорее, а литературолюб. Просто, по моему глубокому убеждению, говорить о книге, не учитывая связи с эпохой, литературной традицией, личностью автора наконец, как о чем-то вневременном, которое просто есть и его зачем-то следует прочитать, - все это своего рода насмешка над автором, которая лишает всей полноты и глубины книги, как будто не ведешь диалог с писателем, а словно неумелый практикант, ставишь ему диагноз и ищешь в его труде лишь подтверждения своим личным ощущениям, своему внутреннему миру. Когда перед тобой открыт весь океан, зачем плескаться на мелководье? А "Мельмот" - одна из тех редких книг, о которой рассуждать можно больше, чем написал сам автор.
      ответить   пожаловаться
    • Я слишком много читаю, всякого. Не знаю, насмешка или нет, но такие обзоры тоже кто-то должен писать.
      Так как мне по роду деятельности надо писать нечто подобное, но к сожалению не по-русски, я примерно понимаю процесс. Который тоже может доставлять удовольствие.

      И все-таки "Цветы зла" написал Бодлер.

      Был у меня период когда я читала все подряд. Либо от нечего делать, либо просто по привычке.
      Не знаю. Видимо планировала как-то это использовать. Пока в жизни только мешает.)
      ответить   пожаловаться
    • Перечитала. Моя ошибка. Думаю, вам можно это в журналах публиковать. Не знаю будут ли читать. Но я вот почитаю. Хотя на досуге люблю что-то более легкое.

      Но как уже говорили, профессионализм чувствуется. Проблема таких сочинений в том, что они многим могут показаться слишком сухими. Это как краткое содержание.

      Вы пишите что-то кроме рецензий?
      ответить   пожаловаться
    • Вы знаете, я сужу по себе. Я редко когда читаю рецензии на незнакомых мне авторов, да и то всегда на знакомые темы. Осилить такой объем о книге, которую не собираешься в ближайшем будущем читать... - нет, я вами искренне восхищаюсь, я бы, верно, не смог. А кроме рецензий, писал надписи на заборах, но после взрывного фильма о Бенкси перестал.

      А у Бодлера - почитайте последнюю рецензию, там еще с Данте параллели обыгрываются. Она очень интересная, только ее вместе с отзывом нужно читать, иначе многое теряется.
      ответить   пожаловаться
    • Вы шутник. Про ближайшее время - верно. Но я люблю читать всякое. И тема тут не всегда имеет значение.

      Это уже сила привычки. Например когда что-то интересно, хочется для общего развития прочитать все или почти все у того или иного автора.

      ответить   пожаловаться
    • Спасибо за интересный основательный труд! Собрать такую коллекцию под шапкой местной рецензии - это вызов местным гоголевским дамам. Кстати, у Пушкина в ЕО мимоходом упоминается не только Мельмот, но и "скептический Бель" - Пьер Бейль, который, насколько могу судить, задолго до Метьюрина, пометавшись какое-то время между католиками и протестантами и сбежав от всех в Амстердам, оказался почти в схожей ситуации, открыв при этом (это было настоящее философское открытие!) пропасть, разделяющую религию и мораль: где начинается религия, кончается мораль. И наоборот. Даже чисто внешне это выглядит не менее странно: религиозное удвоение в сознании мира приводит к удвоению морали, к двойным стандартам, к аморализму. Тем более это ярко проявляется в практической жизни монастырей. Человек глубоко не только верующий, но и глубоко мыслящий, Бейль создал свою утопию: впервые описал общество атеистов - открыл его, став по сути основателем атеизма. Вот такие мысли о предшественнике автора Мельмота.
      Интересен ещё, как мне представляется, в связи с Мельмотом взгляд Пушкина на романтизм, когда он отказывает творчеству Ленского в его претензиях на романтизм.
      ответить   пожаловаться
    • Огромное спасибо за ваши вдумчивые слова.

      Но какой потрясающий у вас ник! Без иронии, прямо хочется надеть белый халат, нет, кожаный фартук! - и почтительно подать скальпель.

      Вряд ли я кому бросаю вызов, я люблю Гоголя и люблю всех местных дам, как приятных, так и приятных во всех отношениях. Однако ваши наблюдения показывают не только выдающийся и эрудированный ум, но и требуют продолжения банкета, хотя, с другой стороны, этот ресурс, где мы с вами имеем честь находиться, как я начинаю смутно догадываться, сам по себе весьма развлекателен и скорее имеет целью привлечь как можно больше уважаемой публики к чтению книг, чем к обсуждениям и жарким спорам, иначе зачем при написании отзывов и комментариев такой бедный и ограниченный функционал? Ничего: ни ссылок, ни цитат, ни редактирования, ни предпросмотра, даже уведомлений - и то нет. Очевидно, суровое человеческое "спасибо" не нуждается в таких изысках.

      Первое замечание о Бейле настолько глубоко, что о нем можно говорить часами. Если все же ссылаться не на Онегина, а искать истоки формирования образа Мельмота, то все же, думается, Метьюрин не сомневался в своем выборе: 1646 или 1647 годом датировать портрет Скитальца (даты рождения двух друзей по переписке Лейбница и Бейля). Метьюрин, думая о Мельмоте, склонялся к Лейбницу - и вот почему. Эпоха предромантизма, которая отложила отпечаток на ирландского пастора, критически относится к рационализму Просвещения, однако в полной мере сохраняет просветительский пафос обличения устоявшейся системы ценностей. С одной стороны, разум лишается своей привилегии справедливого обустройства мира, с другой стороны, разумно критиковать пороки человечества. В дальнейшем, в философии романтизма, особенно у Шеллинга и йенских романтиков, это легкое недоразумение выльется в четкую систему иррациональности и субъективности всего сущего, где только Бог может примирить разум и реальность, а также безграничной свободы воли, а осмеивать пороки общества помогает уже не разум, а романтическая ирония, которую Метьюрин гениально предугадывает, правда, основываясь больше на Свифте. А теперь сравним с рационалистом Лейбницем, давшим основу философии Шеллинга, тем самым Лейбницем с его идеалистической монадологией, гармонией "лучшего из миров" и принципом свободы воли. Кто же обрушился с критикой на Лейбница? Да, все верно, французские просветители, начиная с Вольтера.

      На фоне Лейбница Бейль не то чтобы меркнет, а находится для Метьюрина по другую сторону баррикад. Бейль, более апологет, защитник веры, протестантства, особенно кальвинизма, чем философ, становится ярким предвозвестником французского Просвещения. Могу ошибаться, знаю Бейля очень поверхностно, но, пожалуй, вся его философия и состоит в разделении нравственности и религиозности. Думается, его слава как основателя европейского атеизма более внушена знавшими его завистниками, чем самими взглядами Бейля. Атеистическую утопию на практике решились воплотить гораздо позднее и именно наследники французского Просвещения.

      А теперь вопрос: кого Метьюрин изберет Мельмотом - просвещенным, но отрицающим разумное устройство мира, обладающим свободой воли, но подневольным иррациональным силам человеком - Лейбница, над которым смеялись просветители, или Бейля, которого они боготворили? Метьюрин из предромантической прозы делает огромный шаг в сторону прозы романтической.

      Второе замечание по Онегину и Ленскому тоже очень любопытно, хотя и уводит от Метьюрина. Скорее всего для Пушкина Бейль просто представитель скептицизма и предвестник Просвещения, такой же, как идущий вслед за ним зарифмованный Фонтенель. Причем примечательно: скептиков и просветителей-рационалистов Онегин читает "без разбору" в период тяжелой депрессии, вызванной отказом Татьяны. Где же еще можно найти утешение, как не в скептической силе человеческого разума? А Ленскому, воспевающему "эту глупую луну на этом глупом небосклоне" на манер Германии туманной, Пушкин, на мой взгляд, в романтизме не отказывает. Поэт продолжает свою полемику с романтиками, шутливо начатую в "Руслане и Людмиле" и остро отточенную в "Графе Нулине", "Домике в Коломне" и "Повестях Белкина". Просто Ленского Пушкин любит, как свою молодость, и если и издевается над ним, то как над юношей, поющим "поблеклый жизни цвет без малого в осьмандцать лет", очень мило, по-доброму, по-домашнему. Мельмотизм заключен в образе скептического Онегина, у которого весьма неплохо получается казаться то Чайльд Гарольдом, то Мельмотом.
      ответить   пожаловаться
    • Спасибо. Под моим ником, насколько могу судить, кое-где уже выросли клоны. Возник он примерно 12-13 лет назад, когда у сайта журнала "Скепсис " был форум. Тогда мне хотелось вложить в него определённый настрой скептического отношения к потокам разнообразного бреда, захлестнувшего общественное сознание в его известных систематизированных формах. Эти опыты продолжаются здесь более 9 лет. Мои пассажи довольно чётко раскололи местных активистов вокруг вопросов критики рецензий: что допустимо, а что нет. Не поверите, дошло до инквизиции :)). Здравомыслие возобладало, хотя и с видимым затруднением.
      Запомнилась Ваша рецензия на Бабеля. Кое-что там было для меня неожиданным и, как оказалось потом, совершенно верным, но далеко не всё. Критика, на мой взгляд, несколько вышла за рамки сложнейшего исторического контекста.
      Вольтер с его издевательствами над "лучшим из миров" Лейбница стал одним из учителей Пушкина в его манере выражать свои мысли прямо, чётко и, как правило, в самой резкой форме. Но его отношения с романтизмом для меня не ясны и любые обсуждения меня интригуют. По Ленскому же Пушкин прошёлся весьма красноречиво:
      Так он писал темно и вяло
      (Что романтизмом мы зовем,
      Хоть романтизма тут нимало
      Не вижу я; да что нам в том?)
      Что же считал Пушкин романтизмом? Кстати, приговор внимательной Татьяны "скептическому" Онегину довольно суров: "причуд чужих истолкованье".
      В советские уже времена отношения с романтизмом получили неожиданную точную и резкую оценку не только у литераторов (любимые примеры: Коган - Коржавин - Н.Матвеева), но и у теоретиков. У М.А. Лифшица я нашёл окончательный приговор: любой романтизм двоедушен, а позднее, обсуждая эту тему с другим крупным теоретиком, получил подтверждение этого вывода. Вот почему точка зрения систематически мыслящего Пушкина становится особенной интересной.
      ответить   пожаловаться
    • Ого, какие страсти полыхали в столь безобидном на вид мире! Впрочем, чем дольше где-либо живешь, тем явственнее ощущается дух мадридского двора. Но разве никому из светлых умов местных активистов не приходила в голову мысль не замыкаться в узком мире никому не ведомых личных блогов, а создать форум с вменяемым функционалом для рецензирования, спойлеры прописать, цитаты по-человечески оформить, редактирование разрешить и проч.? Там можно было создать тему: "Пушкин и романтизм" или "Бабель и историческая действительность". А так, похоже, инквизиторы в накладе не остались.

      Но вернемся к Пушкину и его отношению к романтизму. Каюсь, Лифшица не читал, мне ближе историко-антропологический подход. У Арона Гуревича есть цикл статей о романтизме и Пушкине (на этом ресурсе этой книги нет), в дальнейшем рассуждении я во многом на них ссылаюсь, и там можно найти ссылки на источники.

      Взгляды Пушкина для своего времени были мало сказать оригинальными. Начнем с того, что поэт в русской словесности не находил вообще никакого романтизма в истинном его значении, да и Гюго с Ламартином салонными жеманницами считал. Говоря словами Пушкина, есть два вида романтизма (впрочем, как и классицизма): "истинный романтизм" и "романтическое жеманство". Позволю себе преступную наглость упростить эстетические взгляды поэта до примитивной схемы.

      Есть мир античной литературы, есть мир национальных литератур. Национальные литературы противостоят античности, отражают дух своего времени и являются истинной романтической литературой. Поэтому Данте, Сервантес, Мильтон, Шекспир - все они подлинные романтики.

      Далее, во Франции, в отличие от Англии и Германии, очень слаба национальная литература. Французской литературе 18 века приходится ориентироваться на античные формы, так зарождается классицизм, который по своей природе является не народным искусством, а придворным, аристократическим.

      Далее, классицизм уже у всех сидит в печенках, и от его тесных рамок следует избавиться. Как? Обратиться к национальной традиции. Подлинные романтики Гете и Байрон, представители "новейшего романтизма", совершили своего рода революцию, они отошли от следования строгим правилам и в своем творчестве отразили дух времени. Как говорил Пушкин, романтизм - это "парнасский афеизм", "бешеная свобода" и "литературный карбонаризм".

      Какие черты отличают "новейший романтизм"? Прежде всего, это разочарованность жизнью, своего рода "старость души". Эта разочарованность не пассивна, она мятежна и полна духом свободы. Она обязательно должна заключать в себе величие страстей и жажду подвигов, уносить человека в сферу необыкновенного, поднимающего над повседневностью. Также она должна быть естественной и отражать исторический дух своего времени. Действительность должна отображаться во всей ее полноте и точности (вспомним борьбу Пушкина за право изображать низкие предметы, знаменитые споры о бельевой веревке, позднее эти споры возродятся в русском модернизме, помните, как Мандельштаму досталось за греющую живот черепаху?) Пушкин в критике отстаивает достоверность каждой изображенной им детали, чем позднее оказал неоценимую услугу русскому реализму. Также "поэзия действительности" должна точно и верно отражать глубину и многоплановость характеров персонажей. Художник должен оставаться объективным и беспристрастным.

      О реалистической типизации характеров, естественно, речи не шло, но неразрывная связь "истинного романтизма" с реализмом не вызывает сомнения. В 40-х годах в России утверждается реализм, в основе своей восходящий к эстетическим воззрениям Пушкина и Белинского.

      Однако есть и своего рода ложный романтизм, которому не хватает смелости сломать установленные жанрами правила и таланта для искренности отображения своего времени. Русское восприятие романтизма восходит к бесконечным спорам арзамасцев, которые, отрицая классицизм, апеллируют к разумным правилам Буало. Но если французские писатели ориентированы на античную литературу, то русская словесность, с ее изоляционизмом и скудностью литературного наследия ("За нами темная степь и на ней возвышается единственный памятник: “Песнь о полку Игореве”) подражает французам. Получается убогое подражание подражанию. Именно из-за этого подражательства в России не то что романтизма, классицизма толком не было.

      Что необходимо предпринять русской литературе, чтобы стать самобытной? Отказаться от подражательности нелепым салонным правилам и ориентироваться на народные образцы (в 20-х годах для Пушкина это английская и немецкая поэзия). А что в действительности? А в действительности ложно понятый романтизм, ложно понятый Байрон. Как же точно о нем подметил Белинский, сравнив человека (романтизм) и тень человека (русский романтизм). Русские романтики "под общим словом романтизма" "разумеют произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности". Поэтому в "Онегине" Байрон, которого Пушкин ругал за схематизм и нереалистичность характеров, облек именно в "унылый романтизм" девичьи грезы книжной Татьяны.

      Какой же вывод? Французам до истинного романтизма очень далеко, а русским непостижимо далеко. Подлинный романтизм - удел будущего.

      А теперь взглянем под этим ракурсом на Ленского и Онегина. Ленский, проведя бессонную ночь перед дуэлью, пишет "темно и вяло" романтическую чепуху, "как Дельвиг пьяный на пиру", причем отметим, отрывок "Куда, куда вы удалились" обрел отдельную судьбу и стал классикой романтического романса. Для Пушкина все это "жеманная романтичность". Поэтому истинного романтизма поэт в Ленском не видит, да и не видел раньше, поскольку юноша в осьмнадцать лет не умеет разбираться ни в жизни, ни в человеческих характерах, а способен лишь дуться всю дорогу над саркастичными словами в первый раз не сдержавшегося Онегина об Ольге и о божестве всех унылых романтиков - луне.

      А Онегин? В нем, несомненно, больше подлинного романтизма. Он хоть и не отличает ямба от хорея, но портрет Байрона у себя в кабинете держит. Ему далеки унылые переживания Ленского или не менее унылое томление начитавшейся романтизму Татьяны, спит он перед дуэлью покойно, так что нарушит все возможные приличия утвержденных еще классицистами дуэльных правил. Однако Татьяна Онегина разгадала, мне все же другая цитата больше нравится, не "причуд чужих истолкованье", а чуть дальше, по-вольтеровски хлестко, "уж не пародия ли он?" Онегин лицемер, в подлинном значении этого слова, и лишь играет в романтического разочарованного героя, а сам по духу от него далек. В этом и трагедия поколения 20-х годов для Пушкина, нет в нем подлинных романтиков.

      А если не нырять в такие глубины анализа, то Ленский, безусловно, романтик, по-мальчишески глупый и милый, которому охладительное слово сказать все равно что блаженного уму-разуму учить. Это юношество и незрелость отсылает не только к самому младому Пушкину, но и не менее младому русскому романтизму. Как скажет гениальный продолжатель пушкинской поэзии: "Поэт неведомый и милый".
      ответить   пожаловаться
    • Да, впервые вижу здесь подобные интереснейшие и доказательные рассуждения. Большое спасибо за ссылку и наводку. По поводу "истинного романтизма" и реализма приходит в голову, что есть ещё, как минимум, одна тема, которая слегка так накрывает и романтизмы, и реализм, и позволяет, в частности, как мне кажется, увидеть "истинный романтизм" в несколько ином свете. Это проблема идеала, в частности, у Пушкина: "на модном слове идеал тихонько Ленский задремал" (как меня учили в своё время). Синтез истины, добра и красоты, представляемый в художественных образах, можно было бы считать просто другим названием того же самого искомого, "истинного", оставив романтизму его обычные иллюзии сознания, губительные в реальности, включающие в норме необходимый самообман души и разнообразные милые заблуждения. Проблема идеала сразу оказывается заметно шире чисто литературных поисков, а поиски решения в рамках литературы кажутся бесперспективными. Идеал - центральное понятие в культуре. Пушкинский идеал - Татьяна - приводится им в свет, проклинаемый им на все лады, но, тем не менее, никакого другого культурного пространства для построения общественного идеала у Пушкина под рукой просто нет. Появление Тани в свете - наивная по сути попытка преобразования самого света "уездной барышней" - ни что иное как сочетание несочетаемого, но зато здесь и сейчас. Реализм начинает тихо трещать, а романтизм оказывается в идеализированном тупике. Незрелость социальных знаний и иллюзии, следующие отсюда, становится оборотной стороной литературных поисков. Доверие к идеалу - "и буду век ему верна" - становится необыкновенно шатким (к тому же и "много рок отъял") сразу за порогом последней сцены. Увы, реальность и природа подобных отношений устроена совсем иначе. И прав был бы скептик Онегин, если бы и во второй раз не поверил бы словам княгини-богини, как в первый раз, не поверил словам романтической затворницы, если бы сам не оказался носителем "истинного романтизма".
      ответить   пожаловаться
    • Здесь можно добавить цитату из Гуревича

      "Точно так же и классицизм невозможно представить себе без рационалистического культа разума и государственно-гражданских добродетелей, сентиментализм – без утверждения человеческого чувства как величайшей жизненной ценности, а романтизм – без глубокого (хотя тоже, разумеется, более или менее полного и всеобщего) разочарования в действительности, без напряженно-страстного стремления к абсолютному, практически недостижимому идеалу".

      Безусловно, вы правы, "проблема идеала шире литературных поисков", но все же поиски эти не так уж бесперспективны.

      У Пушкина поиски этого идеала напрямую связаны с отражением жизни, причем не в общем отвлеченном понятии, а конкретной жизни 20-х годов, что называется, духом времени.

      Его Ленский ложно понимает, как и все поэты пушкинской плеяды, идеал уныния и мечтательности. Насмешка заключается в том, что влюбляется юный поэт, наоборот, в смешливую и поверхностную Ольгу, которая забудет его спустя год.

      Онегин отражает идеал свободного человека, этот общий идеал романтизма. Но и он не проходит проверки жизнью. Онегин все же идет на дуэль, боясь общественного осуждения, которое ему должно быть безразлично. И жизнь его, пустое разочарование и бесплодный скептицизм, также уныла, как романтизм Ленского.

      Самый сложный образ - "Татьяны милой идеал". Да, может быть и есть наивная попытка преобразования света уездной барышней, хотя особых иллюзий к этому времени Пушкин к свету не испытывал, давно разочаровавшись в Николае. Татьяна традиционно мечтает сбежать от света в руссоитский "в дикий сад" и в "бедное жилище", а не представлять собой образец реформаторской деятельности. Все же Татьянин идеал - идеал реальной жизни и жертвенной любви, правда жертвует она не мужу и не для мужа. Татьяна отказывает идеалу Ленского, оставив свои разбитые романтические иллюзии, отказывает идеалу Онегина (хотя свобода - это святая святых для романтизма), выйдя замуж за изувеченного князя. Она возводит новый милый идеал любви, только трагедия в том, что пародия, никчемный ловелас, не может соответствовать этому идеалу.
      Лермонтов тут же подхватит эти поиски в Печорине, который теперь активно будет искать любовь, Тургенев откровенно стащит у Пушкина своих тургеневских девушек. Нет, поиски идеала весьма любопытны в литературе.
      ответить   пожаловаться



Интересные посты

Новости книжного мира

Сегодня, 23 сентября, в истории

В этот день родились: 1834 — Алексей Сергеевич Суворин (ум. 1912), издатель, журналист. 1901...

Новости книжного мира

Джоан Роулинг выпустила новый роман о детективе Корморане Страйке

18 сентября на полках английских магазинов появилась четвертая книга про полюбившегося читателям и...

Заметка в блоге

50 книг в эфире

Ну вот и я это сделала - добежала до финиша своего первого Книжного марафона. С остановками...

Заметка в блоге

С тех пор минуло 7 лет...

Думаю, что по заголовку понятно, что я отмечаю свое семилетие на Букмиксе. Много воды утекло с тех...