Рецензия на книгу Вино из одуванчиков

Войдите в светлый мир двенадцатилетнего мальчика и проживите с ним одно лето, наполненное событиями радостными и печальными, загадочными и тревожными; лето, когда каждый день совершаются удивительные открытия, главное из которых — ты живой, ты дышишь, ты чувствуешь! "Вино из одуванчиков" Рэя Брэдбери — классическое произведение, вошедшее в золотой фонд мировой литературы.

  • Очевидное невероятное, или как приготовить Брэдбери

    17
    +
    Как вы отнесетесь к рядовому американцу, который, прочитав «Евгения Онегина» без лотмановских или набоковских комментариев, скажет вам, что он понимает и любит Пушкина? Наверное, с долей иронии, поскольку в памяти сразу всплывут трудно выводимые, как татуировки молодости, штампы о загадочной русской душе. А как отнесется американец, если вы ему скажете, что, прочитав «Вино из одуванчиков», влюблены в Брэдбери? Думается, точно так же.

    Брэдбери – писатель, прежде всего, глубоко национальный. Поэтому он не лукавил, не эпатировал публику, утверждая, что он не пишет научную фантастику, которая по сути своей страдает изрядной долей космополитизма. Словом, даже «451 градус», принесший ему мировую славу, с большой натяжкой можно отнести к этому жанру, а «Марсианские хроники» и подавно. Брэдбери – представитель социальной фантастики, он на свой, национальный манер, развивает традиции великого Герберта Уэллса.

    В чем секрет его творческого метода, апробированного в «Марсианских хрониках» и наспех слепленного в «Вине из одуванчиков»? Почему до сих пор притягивает к себе внимание тип произведений, в котором вместо романного повествования хаотично набросаны короткие новеллы, объединенные общей и совершенно условной темой? Там нет четкого сюжета, нет динамики действия, нет глубокого психологизма характеров героев, нет ни их становления, ни взросления – даже в романе, казалось бы, посвященном детству. Почему в «Вине из одуванчиков» смешивается время, хаотично перескакивая, словно теннисный мячик, с прошлого в будущее и обратно, почему пространство замыкается и не выходит за пределы мифологического города, а рассказчик, вместо того чтобы твердо вести читателя за руку, растворяется в сонме разнообразных лиц, оставляя нас совершенно одних, и мы теряемся, как беспомощный ребенок в огромном магазине игрушек? Кому это может понравиться, даже если игрушки удивляют и завораживают?

    Брэдбери поверил коммерческому чутью своего издателя и друга, которому даже посвятил роман, и на скорую руку отредактировал «Вино из одуванчиков». Он убрал разделение на главы и оставил лишь 24 безымянных рассказа, замаскированных, как в «Марсианских хрониках» под роман, три из них, особо длинные, разбил на части и написал маленькие вставки от лица Дугласа и Тома, чтобы в их дневниковых записях подвести итог некоторым, особо важным новеллам. Остальные Брэдбери издаст только спустя 50 лет в сборнике «Летнее утро, летняя ночь» – и то после напряженной работы над второй, более философской частью романа «Лето, прощай!» Следуя принципу замкнутости мира вымышленного Гринтауна, Брэдбери создает кольцевую композицию, замыкая повествование в высокой башенке Дугласа, в которой мальчик управляет всем городом.

    Итак, то, что в «Марсианских хрониках» получилось совсем нечаянно, в «Вине из одуванчиков» становится основополагающим принципом: краткие новеллы составляют основу романа. При этом Брэдбери всегда дидактичен, он предельно ясен и откровенен, просто читатель поневоле ставит себя выше рассказываемых ему сказок и поэтому не замечает творческого метода автора, не замечает очевидного, ставшего невероятным. А методом этим в совершенстве владеет альтер-эго писателя – 12-летний мальчик Дуглас Сполдинг, который записывает события своей жизни в дневнике. Принцип заключается в том, что надо создать бытовой мир современной американской глубинки, оплодотворить его мыслями, чувствами, воображением и превратить его в новый живой мир – будь то Марс или Гринтаун. Поэтому на далекой планете всегда заводят старые патефоны, роботы всегда покрыты кожей и резиной, а внутри их нужно смазывать масленкой, негры всегда неграмотны и белых людей называют «масса», а Земля всегда светится зеленым и никаким другим цветом. Это принцип социальной фантастики: наполнить бытовыми реалистичными подробностями американского провинциального городка фантастический мир и сделать его живым, человечным, близким, родным и таким американским. Дуглас называет эту бытийную реальность «обрядами и обыкновенностями». Но нельзя к ним относиться пренебрежительно, они основа основ американской идентичности.

    «Это — вечные, надежные обряды; всегда, до скончания века будут вспыхивать трубки курильщиков, в полутьме будут мелькать бледные руки и в них — вязальные спицы, будет шуршать серебряная обертка мороженого, кто-нибудь все время будет приходить и уходить».

    А творческое воображение, философское раздумье, вызванные этими обрядами, то, что Дуглас называет «открытия и откровения», уносят нас в другую реальность, и создается странный мир, мир магического реализма, или фэнтезийный мир, или научно-фантастический мир, или мифологический мир модернизма – это абсолютно неважно. В «Вине из одуванчиков» смешались Пруст и Гомер, По и Диккенс, Берроуз и Уэллс, и Брэдбери, подобный бабушке из рассказа о магической кухне, готовит свой роман, выхватывая из хаоса ингредиентов, разбросанных по столу, совершенно несочетаемые, самые нелогичные из них, – и создает поистине божественные блюда. А главным украшением кулинарного пиршества станет покрытый хрустящей и аппетитной корочкой Гете с сочной, брызжущей душистым мясным соком вечной жизнью в остановившемся мгновении. (В продолжении «Лето, прощай!» Брэдбери приготовит его под дионисийским соусом вечного обновления). А дальше блюда надо сервировать, подать к столу нетленное серебро социальной проблематики, всех тем, которые волнуют нынешнее общество, не забыть зажечь свечи философской дидактичности, и каждый за столом в зеркальном отражении металлической крышки над дымящимся блюдом увидит себя – американца 50-х годов, который держится за руки вместе со своей семьей и, склонив голову, читает благодарственную молитву перед едой. Может быть, на свой русский лад мы так же ощущаем Пушкина.

    Мы не должны обманываться, «Вино из одуванчиков» – роман не о детстве или детских переживаниях и приключениях. Это не твеновские Том и Гек в 20 веке. Если бы всю ирреальность Гринтауна можно было объяснить лишь детскими фантазиями или метафоричной игрой авторского воображения, то повествование шло бы исключительно от лиц Дугласа и Тома, а автор не смог бы позволить себе роскошь раствориться в истории других персонажей, которых дети если и знают, то весьма отдаленно. Главный герой – не дети, а Гринтаун. Псевдореальный городок с населением ровно в 23649 человек – но это лишь иллюзия, перед нами самый настоящий реальный магический город, город так называемого магического реализма. В нем все, буквально все – взаправду, а кто в этом сомневается, тот навсегда будет изгнан из этого города, подобно тете Розе, наводящей образцовый порядок в магической кухне. Здесь мальчик действительно зажигает звезды и приказывает городу ложиться спать или вставать по утрам, и город слушается. Здесь теннисные туфли сделаны из трав и оленьих жил, и они бегут сами, пока не закончится лето. Здесь со смертью Машины Времени умирает половина земного шара. Здесь невозможно не заплакать от Машины Счастья, несущей грусть. Здесь Овраг по ночам пожирает город, а в этом Овраге живет Душегуб. Здесь на старом ковре, покрытом пылью, можно увидеть щит Ахиллеса, и в нем отразится весь мир, который есть на свете, – весь Гринтаун. Здесь температура высчитывается по цикадам, а от болезни можно излечиться, вдохнув из бутылки с арктическим воздухом. Это не плод детского воображения, это не лживые одолжения нашего взрослого разума, готового отвлечься от насущных дел и погрузиться в ребячьи игры, – это взаправду, это реальность, это сама действительность. Кто в это не верит, не пробуйте Брэдбери, вы не сможете насладиться магией блюда, вы будете видеть лишь малую часть его ингредиентов: 12-летних подростков и их приключения, запах остановившегося лета, закупоренного в бутылках, вечное детство и ностальгию по своим ребячьим годам. Но магия всего блюда для вас останется навсегда тайной.

    А разнообразие кулинарных шедевров потрясающее – и все это возможно тогда, когда в романном повествовании заложены философские глубины коротких новелл. Каждый рассказ несет в себе свою философскую идею, неторопливое раздумье автора, облагораживающее силой мысли и воображения сюжетно-бытийную основу, это то, что Дуглас называет «открытием» или «озарением». И все новеллы объединяются одной важной темой, темой сопричастности одинокого человека безграничному космосу. Брэдбери постоянно повторяет в романе мотив этой земной притяженности: от человека – к улочке, от улочки – к городу, от города – к штату, от штата – к континенту, от континента – к Земле, от Земли – к вселенной в страстном и неудержимом порыве скорости, скорости одинокого человека, оторванного от вечных земных обрядов. Это глубокая и страшная в своей нечеловечности мысль, скрепляющая все новеллы романа, мысль об одиночестве цивилизации и дикой природы, самого человека перед лицом бесконечной вселенной, мысль о богооставленности нашего существования, которое должно найти себя не в глубинах космоса, а на Земле, в милых сердцу домашних обычаях и обрядах. Однако рассмотрим подробнее разнообразие блюд на праздничном столе Брэдбери.

    В центре его величественным многоярусным тортом, с которого в магическом мире и полагается начинать любую трапезу, возвышается излюбленная идея Брэдбери о цивилизации, воинственно противостоящей природе и обреченной на поражение. Овраг, порождение Ночи, когда-нибудь поглотит весь город, а пока в нем по ночам скрывается лишь одинокий Душегуб, необходимое первобытное зло, угрожающее мирной успокоенности идеального города, его вечным и надежным обрядам. Тема несущей гибель и потому самой обреченной на гибель цивилизации звучит также в рассказах о новой траве для газона, уничтожающей сорняки, одуванчики и дух лета; о мистере Триддене и его Трамвае, которого сменит школьный автобус, и детям теперь не положено будет опаздывать в школу (кто не вспомнил радостно-печальный паровозик из Ромашково?); о магической кухне и тете Розе, крадущей дар бабушки.

    Рядом с главным блюдом жемчужиной сверкает идея сохранения и остановки времени, причудливое преломление Гете и Пруста в рассказе о винном погребе. 90 бутылок – это 90 дней лета, прекрасного остановившегося мгновения, в котором герой познает себя и весь свой город. Точно так же из аромата липового чая с пирожным «мадлен» выплывает у Пруста весь Комбре, и время замедляется, овеществляется, становится плотным, осязаемым, обретенным. И чтобы не потерять, не расплескать, не разбить неосторожным движением это хрупкое ощущение, надо остановиться и застыть в молчаливом созерцании, тогда весь город, весь Комбре или Гринтаун, навсегда запечатлеется в человеческом сердце (рассказ об отъезде Джона Хафа).

    «Есть только один-единственный способ хоть немного задержать время: надо смотреть на все вокруг, а самому ничего не делать!»

    Чуть поодаль, но не менее величественно подана идея жизни и смерти. Дуглас в романе проходит весь экзистенциальный путь познающего себя человека: от ощущения жизни до признания смерти. И по-детски страстно звучит недетское желание жить вечно, избежать распада и тления – ведь Зеленая машина и Трамвай когда-нибудь проржавеют и развалятся, теннисные туфли рассчитаны лишь на определенное число миль, а люди навсегда уезжают и навсегда умирают. Но в Гринтауне можно избежать смерти, можно жить вечно, если ты станешь частью своего дома, традиционных обычаев и обрядов, винтиком машины Счастья (рассказ о Лео Ауфмане), если у тебя будут дети, в которых ты будешь жить до скончания времен (рассказ о смерти прабабушки).

    А рядом налито густое, терпкое и одновременно сладкое вино, идея старости и юности. Человек всегда живет настоящим днем, и поэтому всегда остается в своем настоящем возрасте. Нельзя обманываться старику, который в душе ощущает себя семнадцатилетним, надо признать грустную, тяжелую правду своего подлинного возраста, и только так можно обрести радость и единение со своим семнадцатилетним «я» (рассказ о миссис Бентли). Через 50 лет Брэдбери изменит рецептуру этого напитка, и мысль о юности и старости в романе «Лето, прощай» зазвучит по-иному. А сейчас, чтобы не исчезнуть навсегда, чтобы вместе с человеком не исчезло все человечество, старость обязана вести под руку юность в долгом путешествии по своей памяти, и годы Гражданской войны, формирующие суть американского самосознания, предстанут ярче страниц школьных учебников, и уже совершенно незачем будет гадать, кто и на чьей стороне сражался, кто был в синем, а кто в сером, – и те, и другие есть мы. И очень печальной и вдумчиво предостерегающей звучит мысль о том, что дальние путешествия за пределы живой человеческой памяти очень и очень одиноки, потому что в таких путешествиях нет никого из сопровождающих и легко потеряться (рассказ о Машине времени).

    Но как пройти мимо того же самого вина, но превращенного в нектар на экзотический восточный манер? Это идея переселения душ и преодоления времени. Юность и старость могут быть влюблены друг в друга, поскольку тело – это порождение Ночи, эгоистичное и самовлюбленное, а дух рожден от Солнца, он впитывает все, что нас окружает, он есть Разум, он есть Любовь, он преодолевает время и определяет сроки рождения тела (рассказ о Билле Форестере и мисс Элен Лумис).

    А по всему столу расставлены потрясающе разнообразные закуски, которым нет числа и названия – это идея круговорота радости и добра, радостных и добрых дел, которые передаются от человека к человеку через ставшие ненужными, а когда-то любимые вещи (рассказ о мистере Джонасе), через поступки, в которых мы стремимся отблагодарить посторонних людей за то, что когда-то кто-то нам тоже сделал добро (рассказ о кухне бабушки).

    Жанр коротких новелл, настолько популярный в Новом Свете, что в 20 веке воспринимался как исконно американский, обретает новую ценность в творчестве Брэдбери. После каждого рассказа хочется остановиться, отложить книгу и задуматься, хочется не спеша и с наслаждением распробовать магическое блюдо, приготовленное писателем. Не каждый способен увидеть красоту в обыденности, редкий может ее по-пастернаковски опоэтизировать, и уж совсем единицы способны наполнить ее высокой философией и социальной злободневностью. Уже в начале 50-х годов зреет протест против все ужесточающейся пропагандистской роли официальной литературы, подчиненной маккартистской идеологии. С одной стороны, появляется движение битников, возглавляемое мятежным Керуаком с его джазовыми бесноватыми метафорами, с другой, возникает настоящий бум циничной литературы нуара, которую из массового ширпотреба вознес на недосягаемую вершину образ озлобленного и ранимого Холдена Колфилда. Брэдбери предлагает другой путь, литературу социальной фантастики, злободневной, разящей и удивительно доброй; трагичной, печальной и удивительно оптимистичной. Его антиутопия «451 градус» одной из первой в американском обществе наносит жестокий удар по маккартизму и в то же время разрывает границы общественной значимости и погружает человека в вечные вопросы существования в этом ненадежном и хрупком мире. Следующий роман «Вино из одуванчиков» дает нам надежду, надежду на счастье, на мир, на вечную жизнь, на остановившееся мгновение – и эта надежда заключается в самих американцах, в их привычном укладе жизни, который и есть их миссия на этой земле. Как после этого не полюбить мифотворчество Брэдбери и не зачислить его, избегавшего фантастических историй, в ряды лучших фантастов современности! И понятна ирония постаревшего Брэдбери, готового принять престижные премии просто за то, что он еще не умер. Писатель, сделавший очевидное невероятным, заслужил такое уважение по праву.









    • +++++
      ответить   пожаловаться
    • с нами крестная сила!)
      ответить   пожаловаться
    • Как вы отлично владеете слово. Это прям дифирамб, а не рецензия!
      Помню, читала у Брэдбери "Дзен в искусстве написания книг", очень интересно он написал про то, как писал книги. Что запомнилось больше всего - его желание чествовать в себе как в писателей того самого 12ти летнего мальчишек, именно благодаря этому и получались такие замечательные рассказы)
      ответить   пожаловаться
    • Спасибо, Татьяна! Ваше мнение очень лестно.
      Думается, можно продолжить мысль Брэдбери: в каждом читателе должен жить такой мальчишка.
      ответить   пожаловаться
    • гастрономия?) ну, может, американцы этого и заслуживают))). Я Брэдбери уважаю, но без пиитета, поэтому шведский стол имени его меня немного юморит.
      ответить   пожаловаться
    • Ну вы сравнили - унылые шведы с их общепитовским столом и Брэдбери. Фу, гадость! От их очередей за тефтелями и селедкой бедный Карлосон, чтоб сохранить себя в полном расцвете сил, на крышу сбежал! Нет-нет, это самый настоящий рождественский стол мистера Диккенса с винами от мистера Уэллса!
      ответить   пожаловаться
    • эх, зря Вы так про шведские столы) вот я их люблю нежной любовью! я на них жила две недели недавно. И даже поправилась. Изрядно. А Карлсон пусть в Россию прилетает столоваться, ему тут популярно объяснят, как должен выглядеть настоящий шведский стол! А вот про рождественский стол г-на Диккенса... У англичан отвратительная кухня. И даже Рождество ее не спасает. Они не умеют готовить. Я у них только на чае бы и сидела. С бисквитным печеньем. Так что, если Вам не по душе сравнение ВиО со шведским столом, то я могу предложить, к примеру, французскую кухню. Сплошное фуа-гра, сыры и сухие вина... Вот, кстати, о винах, интересно, из одуванчиков оно каким получается? Сухим? Крепленым?
      ответить   пожаловаться
    • Неужто гуся, в наш век нигилизма выродившегося в индейку, не жалуете? А старики поговаривают, в золотые английские времена вместо паршивой птицы кабанчик был.

      А вино из одуванчиков само родом из Франции, откроешь - оно тут же наполнит ароматом всю комнату, а само, чуть выдохнув, превратится в фруктовую сангрию, подержишь подольше - перед тобой уже горячий чай с бисквитным пирожным. Я даже рецепт его озвучу:

      "удрученный сумрачным днем и предощущением грустного завтрашнего, поднес к губам ложку с чаем, в котором я размочил кусочек мадлен. Но в то мгновение, когда чай, в котором плавали крошки пирожного, коснулся моего нёба, я вздрогнул — мое внимание было приковано чем-то необычайным, случившимся во мне. Меня охватила и отгородила от мира чудесная радость, хотя ее причин я не ведал. По ее воле превратности жизни тотчас стали для меня безразличны, ее бедствия — безвредны, ее краткость — иллюзорна, словно бы любовь переполнила меня драгоценной сущностью: вернее, эта сущность была не во мне, она была мной самим. Я забыл о своей посредственности, случайности, смертности. Откуда пришла ко мне эта властная радость? Я подозревал, что она как-то связана со вкусом чая и пирожного, но бесконечно его огромней, что она какой-то другой природы".

      А еще говорят, что англичане и с французами когда-то 100 лет воевали. Врут, нехристи!
      ответить   пожаловаться
    • Вы меня посылаете далеко и надолго, это я поняла))). Но нехристи не врут, просто у этих соседей через Пролив все так перемешалось в бытность их. А потом снова разделилось, но, видать, не совсем удачно. Компанию г-ну Прусту не составлю, я ему не доверяю, потому как не знакома. Про Свана же он писал? Судя по фильму, сомнительная личность этот Сван...
      ответить   пожаловаться
    • Зато безупречный волшебник: он превратил орхидею в боярышник, и теперь им пахнут все вина и даже чай.
      ответить   пожаловаться
    • Я бы так не смогла всё расставить по полочкам и не скатиться в эмоции, да я и не смогла х) Это всегда интересно и удивительно, как по-разному люди воспринимают одни и те же вещи) Или какими образами мыслят - у Вас блюдо, у меня - симфония)

      Рискну всё-таки не согласиться по поводу любви к Пушкину или Брэдбери в начале рецензии. Разве не за произведения мы в первую очередь писателей любим? Разве нельзя влюбиться в атмосферу, стиль, в слово? Конечно, желающие могут копать глубже и они, слава богу, всегда будут, но я бы прониклась американцем, прочитавшем Пушкина с удовольствием, вне зависимости от его глубинных познаний, и мне бы не захотелось иронизировать)

      И уж и не знаю, не права я, наверное, но настолько у меня слова "Брэдбери" и "исконно американский" почему-то не стоят рядом... Мне настолько никогда и ни при каких обстоятельствах не хочется (или скорее в голову не приходит) его с кем-то сравнивать. Это же Брэдбери! Волшебник! Настоящий!

      "...и годы Гражданской войны, формирующие суть американского самосознания, предстанут ярче страниц школьных учебников, и уже совершенно незачем будет гадать, кто и на чьей стороне сражался, кто был в синем, а кто в сером, – и те, и другие есть мы". - понравилось)
      ответить   пожаловаться
    • Спасибо за проникновенный отклик) Конечно, нельзя отнять у человека, а тем более у благодарного читателя, право любить и влюбляться, без этого жизнь была бы неотличима от сумерек. Просто Брэдбери утверждает в своих произведениях американский дух жизни, как Пушкин русский дух. Поэтому пытаться понять их вне "национального вопроса" будет упущением. И ни в коем случае это не дает право иронизировать, здесь вы абсолютно правы.
      ответить   пожаловаться



Интересные посты

Заметка в блоге

Мой первый марафон считаю успешным.

Вот и завершился для меня самый масштабный проект Букмикса этого года Меня пригласила на сайт...

Заметка в блоге

Приключения книгомана в Испании. Часть 1

Наконец-то я могу похвастаться впечатлениями от поездки, которую так долго ждала. Как все хорошее...

Новости книжного мира

Умер детский писатель Эдуард Успенский

Российский писатель Эдуард Успенский скончался в возрасте 80 лет, сообщил РИА Новости композитор...

Обсуждение в группах

13 - 19 августа 2018 года

13 августа, понедельник Всем привет! Сегодня у нас только 4 рецензии, поэтому распределения по...