Рецензия на книгу «С неба упали три яблока» — Однажды в Армении

«С неба упали три яблока» Наринэ Абгарян

У этой книги есть вкус – сначала отчетливо горький, полынный, потом – переливающийся в золотой мед. Как и когда это происходит – чудо, тайна Наринэ Абгарян. Читатель этот легкий переход не замечает. Лишь отмечает, что вкус всегда есть: ни одна страница этой книги не будет пресной. И еще есть в этом вкусе терпкость, присутствие каких-то специй – наверняка восточных, экзотических, армянских. Так бывает, когда пробуешь блюдо непривычной кухни, и оно кажется странным на вкус, но что-то в нем есть такое… Чем больше ешь, тем больше хочется.
У этой книги есть мелодия, и сыграна она, конечно, на дудуке, тоскующем и нежном. Древняя, как армянские горы, мелодия, словно выпевающая слова человеческим голосом.
У этой книги есть цвет. Вначале серый: цвет старого камня, золы, горя. Цвет умирания, старости, тоски. Потом замечаешь, что цвет этот, все еще серый, отливает жемчужными переливами. Вот проступила розовая краска, вот – нежнейшая голубая. Вот – прелесть всех весенних оттенков разливается по страницам, и низко лежавшее небо превращается в легчайший, просвеченный солнцем туман. Позже появятся другие краски: цвет юной зелени, ярко-желтых цветов, сливочно-желтый цвет домашней брынзы, оттенки граната и, наконец, снова мед, золотой, теплый, разлитый над мирозданием.
Эта книга наполнена ароматами, и все они, даже самые горькие, – обволакивают твою душу, как туман. Даже в горечи этой книги есть прелесть. Тонкая, колдовская.
Тут, наверное, самое время повиниться. Признать, что я не понимаю себя, какой была пять лет назад. Пять лет назад я пыталась начать читать эту книгу, и она у меня «не пошла». А теперь я считаю ее лучшим из того, что читала на сегодняшний день у Абгарян. А читала я у нее много… Это то самое чужое, которое почему-то манит чуть ли не сильнее, чем свое. Все истории у Абгарян – о далеком чужом крае, где живут люди со странными именами и еще более странными фамилиями, странны порой их обычаи, рецепты их блюд, непонятны и дивны их предания, и жизнь их полна горечи и потерь, и самая «чужая» и горькая из ее историй – вот эта, о селе Маране.
Но с такой нежностью рассказывает об этой уходящей жизни умирающего села стариков Наринэ, что хочется, как Настасье, женщине «с севера», войти в эту жизнь и стать там своей: побродить среди старых каменных надгробий большого кладбища, посмотреть на покинутые, прекрасные дома, вдохнуть ароматы деревенской армянской кухни, горного воздуха, печного дыма… Пожить в этом «умирающем» селе, пережившем голод, войну, землетрясение, но все еще способном совершать чудеса, возвращать женщинам кровь и молоко и способность беременеть в 58 лет.
Кто-то, наверное, уже догадался: вся эта книга написана в жанре «магический реализм». Есть в ней в самом деле что-то от Маркеса, но это ни в коем случае не подражание. Хотя даже слова «сто лет одиночества» однажды в книге будут произнесены. Но история эта могла произойти только в Армении, в горном селе Маран, существующем будто вне времени, вне общей, нормальной истории, хотя, как всегда у Наринэ Абгарян, история каждого человека из Марана, каждого рода и всего села в целом – это та самая капля, в которой отражается горькая история всего армянского народа. Горести тут часты и сильны, а радости редки. Но – неизменны.
А люди тут – люди тут особенные. Не только потому, что фамилии у них необычны даже для Армении. Ведь обычно армянские фамилии заканчиваются на –ян. Ну, на –янц. А в Маране все фамилии заканчиваются на –анц и происходят от прозвищ: Шлапканц (от «шляпка»), Шалваранц (от «шалваров», шаровар), Кудаманц (от «ку дам», «отдам» на диалекте других, дальних мест), Неменанц (от привезенной с какой-то из войн немки, ставшей праматерью этого рода), Ейбоганц (от «ей-богу», принесенного предком из русской армии)…
Но не в фамилиях дело. Дело в очередной раз поражающей меня душевной стойкости этих людей. Жизнь отливает от Марана, словно кровь, покидающая тело умирающего; шумное, веселое когда-то село, в котором было много детей, молодежи, свадеб, где шумел смешливый, полный красок и музыки базар, постепенно истекает кровью, умирает, крошится, как скала, на котором оно стоит. Годы голода, годы войны, годы бедствий, порой поистине библейских – чего стоит одно нашествие гигантских мух, сыпавшихся с неба, – год землетрясения, забравшего на тот свет половину села… Каждый такой год вымывает жизнь из Марана. Молодость уходит из него: одни умирают, другие уезжают, третьи стареют. Давно не слышно на улицах Марана молодых голосов, детских криков и смеха. Остались в нем лишь старики да старухи. Каждый – со своей болью в сердце, каждый – схоронивший родных, каждый – искалеченный, выжженный внутри. Но что ж поделать, коли такая жизнь. Что ж теперь, печь домашний хлеб на дрожжах, а не на особой закваске, как положено (хоть на дрожжах и проще, и быстрее, но вкус-то не тот!)? Что ж теперь, развешивать выстиранное белье, как попало, а не по заведенному в Маране порядку, по которому всегда можно отличить хорошую хозяйку? Что ж, позабыть старинные рецепты коричного пирога, который ни в каком ресторане не спекут, – слишком уж сложный? Ну нет.
Вот маранцы и не сдаются. Стойкие, как камень, из которого высечено их село. Даже более стойкие. Скала-то, Маниш-кар, однажды обрушилась вместе с половиной села. Но на людей тут можно положиться.
И какая-то высшая сила, разгоняющая низкие тучи, дарит им порой в награду чудеса. То невиданного белоснежного павлина, посланного, как выяснится позже, далеким предком-крестоносцем Лузиньяном (да-да, Левоном Шестым Лузиньяном – последним королем полулегендарной Киликии, сенешалем Иерусалима), чтобы охранять жизнь своего последнего потомка Тиграна – единственного ребенка, который родился и не умер в голод, единственного парня, который вернулся в Маран с войны посеченным шрамами, но живым. Вернулся, чтобы дать жизнь следующему поколению не сдающегося села. Этот-то мальчик, рожденный от русской женщины Настасьи, Киракос, или Кирилл, – он уж точно будет последним маранцем… Или все же нет? Разве не ждут ребенка поздно нашедшие друг друга Анатолия и Василий, два израненных жизнью человека, согревшие друг друга вместо того, чтобы умереть? И у них рождается девочка. Золотая Воске. Воске – это и есть по-армянски «золотая». Так звали мать Анатолии, красавицу с медовыми волосами, унаследованными милой библиотекаршей Анатолией, которая когда-то, когда были в Маране дети, превратила для них и для себя библиотеку в райский сад, куда слетались бабочки и птицы.
А еще был в Маране свой прорицатель – Акоп. Он мог видеть ангелов смерти и охранять от них мать. Но однажды не уследил: ангел смерти изменил своему обычаю, пришел за мамой днем – не ночью… Каждый раз, когда кому-то грозило несчастье, Акоп видел его, предугадывал, иногда – редко – успевал предупредить, и всегда платил за этот свой дар жесточайшими припадками. А село заплатило ему злыми слухами о том, что он колдун. И брат его, силач-кузнец, похоже, из той же породы… Но Акоп, светлая душа, не злился на соседей, а спас все село, увидев и упредив беду – небывалой мощности сель, который должен был смести все селение в бездну, и смел бы, если бы Акоп не убедил сельчан построить защитную стену. Село он спас, и свою цену за это уплатил: на долгих двенадцать лет слег в жесточайшем припадке, который жег его изнутри, крутил тело в судороге, туманил разум. И лишь названная мать его, Магтахинэ, смогла понять, как отвоевать Акопа от терзавшей его злой силы…
Вот такая армянская арифметика: двенадцать лет страданий – и день радости, когда Акоп очнулся от припадка, чтобы прожить еще совсем недолгую жизнь. Слишком много боли в этом маленьком селе, слишком мало счастья. Хоть и прекрасно оно, вознесенное к самому небу, хоть и сочатся молоком и медом его древние блюда, а старые его, покинутые дома, оплетенные одичавшим виноградом, даже в разрушении своем завораживают, – слишком много боли. Но стойкость маранцев преодолевает все. И от того, что стойкость этих людей – не выдумана, взята из жизни, никакие чудеса здесь не кажутся сказочкой для детей, данной в утешение читателю сострадательной Наринэ.
Не чудеса делают эту книгу светлой и теплой. Это сама душа Марана светится изнутри, как свеча, которую не задуть. Пусть больно, пусть трудно, пусть голод, война, нашествие мух – пусть, но Маран выстоит, выстоят его люди и его камни. И родятся в нем мальчик и девочка с именами на «К» – Киракос, или Кирилл, и на «В» – Воске. На те самые буквы, которые случайно выковались на ограде могилы того самого белоснежного павлина, «посланного» в Маран киликийским царем-крестоносцем Лузиньяном. Никто не замечал этих букв, а они были там, вот так сложился узор, в армянские буквы «К» и «В».
И впервые за много-много лет под сводами старой церкви раздастся плач ребенка, которого принесут крестить к постаревшему священнику тер Азарии.
Горькая эта книга. И дивная. Не сладкая – нет, слово «сладкая» здесь не подходит, хотя есть в ней вкус и граната, и меда. Скорее – терпкая на вкус. Полная нежности и печали. Очень большой, как небо, печали. И очень сильной, как вечность, нежности.
Спасибо, Наринэ, за эту книгу, которая так долго ждала меня, неразумную, не разглядевшую драгоценное сияние в этой странной поначалу истории с надумавшей умирать "старухой", с селением, живущим в своей собственной истории, вне времени, вне общих войн, и революций, и лет советской власти, почти вне примет современной жизни (если единственного телефона не считать), между небом и долиной. Иногда нужно время, чтобы понять: когда имеешь дело с таким древним народом, как армяне, можно обходиться без конкретных дат и примет. Маран – он плывет в своей собственной вечности. И, наверное, он никогда не умрет. Потому что «наверное, так было задумано», как тут говорят.
P.S. В моем издании книги в ней есть еще четыре рассказа и удивительно поэтичное Послесловие. Все рассказы прекрасны и полностью на уровне романа. Три – очень личные. Один – наоборот, из настолько другого мира, что там даже армянской темы нет, что для Наринэ Абгарян большая редкость. Но и этот рассказ вплетается в общую мелодию идеально.