Рецензия на книгу «Трое в доме, не считая собаки» — Неуловимое женское счастье

«Трое в доме, не считая собаки» Галина Щербакова

Я снова в восторге от Щербаковой. За полтора года до этого я читала повесть «Отчаянная осень», пускала слезу и наслаждалась языком Галины Николаевны.

«Трое в доме, не считая собаки» — это сборник рассказов. О судьбах женщин. Конечно, порой на первом плане бывал чей-то муж или отец, но высвечивался он под пристальным взглядом читателя через призму его женщины. Они были разными: красивыми и лахудрами, ухоженными и располневшими квашнями, добрыми и озлобленными, умницами и дурочками. Но всех их объединяло одно - стремление быть счастливыми. Они не умели, не знали, как это. Их счастье, еще до своего зачатия в утробе жизни,  было сожрано войной, репрессиями, бедностью и серостью, нелюбовью матерей и отцов.

«… она написала отцу… Он ей ответил сразу…

«Наши отношения раз и навсегда определены эсэсэсэром. Никакого интереса к твоей жизни нет и быть не может. Можешь забыть адрес, фамилию и имя-отчество. Повторится – приеду и набью морду, тебе и твоей матери.»

Такое вот любовное письмо. До этого Полина особенно не задумывалась, любят ее или нет? Сама никого не любила…»

Конец рассказа, из которого это письмо, страшный…

«В нас во всех продолжала жить война. Рождённые до нее, мы мало что помнили о мирной жизни, война же вошла в нас плотно, заполнив душу по самую кромку, а хорошего было слишком мало, чтобы начать вытеснять ее потихоньку.»

И этот рассказ не завершился свадьбой и любовью до гроба, было грустно.

Галина Николаевна писала о тех, с кем она сталкивалась на протяжении жизни, начиная с детства, послевоенного и скудного. Кто-то сидел занозой в её памяти, сказав всего лишь одну хлёсткую фразу, кто-то оставил яркий след своей совсем неженской деревянной ногой или родами в нежном возрасте в заброшенной комнате на засаленной кровати.

Рассказы в сборнике очень разные. Есть простые и доходчивые. Но в самом начале те, что могут и оттолкнуть своей странностью и непонятностью. Но не зря параллельно я читаю «Улисса» с его знаменитыми внутренними монологами. Поэтому потоки сознания щербаковских женщин входят в меня легко и перевариваются без расстройства желудка и мозга. Это невероятное ощущение – понимать, насколько ты вырос, как читатель.

Все эти маленькие и не очень истории имеют особенное свойство – обволакивать того, кто проник в них, тягучей, засасывающей атмосферой. Ты будто не над всеми этими героями, не наблюдаешь за ними со стороны, сидя с книгой в… да, где угодно. Ты вместе с ними плаваешь в тёплом киселе авторского языка.

Кстати, о языке. Щербакова владеет им настолько, что одним словом, одной фразой умеет нарисовать в твоей голове целую картину.

«Лысоватый, но не так, как лысеют умные – с залысин. А лысеют примитивы, точно по макушечке, блюдечком… все мои мужчины лысели со лба.»

«Подошла с тяжелой, как и у меня, сумкой молодая женщина, плюхнулась рядом, посмотрела вокруг озлобленно и обиженно сразу, как смотрят все сумчатые сёстры нашей земли.»

«… и я, смущаясь самого разговора со взрослой женщиной, думала о её сыне низкие слова.»

«… и вообще на меня еще кладут глаз, правда, мужчины уже поношенного возраста.»

«Нет, человек сравнения с лошадью не выдерживал. Слаб он был и рядом с коровой. Даже коза побеждала его оригинальностью своего дерьма. Вот собака… Собака шла вровень.»

«Садись, - сказала та, что когда-то была Олей.»

«В его узеньких джинсах просторно жили пустота и ветер и спереди, и сзади… горе-мужчина, потерявшийся в штанах…»

«С моего любопытного крылечка было хорошо видно трудное стягивание вещи с кузова.»

Единственное, что меня несколько цепляло в рассказах – это довольно частые намёки, полунамёки и откровенные слова о сексе, оргазме, фуях (девочка из одной истории путала Ф и Х) и всё такое. Да, это истории о женщинах, о любви и желании счастья. Но… Правда, наткнувшись на фразу:

«Его любовь была так прекрасна, что, плохо воспитанные, глупые, из-за войны еще ничего не прочитавшие о любви и знавшие о ней только одну ее сторону – грубую, грязную, откровенную, а какие еще знания могли быть у детей коммуналок, - мы приняли Генькино преклонение как чудо.»

я простила Щербаковой всё. Да и рассказ о том, как её родственница, не жившая с ними, приходила в их дом, пока взрослые на работе, выгоняла маленькую Галю на улицу и делала своё женское счастье на родительской кровати с «командировочным», говорил более чем откровенно, откуда у автора эти моменты. Какая жизнь, такие и рассказы.