Рецензия на книгу «Детская книга» — Анемойя

«Детская книга» Антония Сьюзен Байетт

Людям иногда случается сожалеть о временах, в которых никогда не жил, особенно грустно смотреть на периоды истории, когда все было хорошо (ну или не так плохо) “за мгновение до”, как в конце 19 века, в конце викторианской эпохи. Писатели в этом плане то ли счастливей, то ли несчастней иных, потому что могут свое сожаление излить на бумаге и превратить в произведение. И вот “Детская книга” это удивительно подробное описание конца викторианской эпохи, потом эдвардианской - что-то меняется, становится не так, как будто бы даже хуже, но вот-вот придет война и разрушит слишком много. И читатель смотрит на детей конца одной эпохи, их взросление в другой, их проблемы, поиски, но уже знает, что то, что им предстоит много хуже. (Кстати, в этот раз удивительным образом я согласна со сравнением с Голсуорси - тот в своей Саге тоже сначала осуждал современников, а потом дожил до других времен и принялся ностальгировать, только Голсуорси, конечно, смотрел на свое время изнутри, а Байетт смотрит сверху).

Взрослые из уже умирающей эпохи пытаются вырастить следующее поколение себе подобным, но это плохо удается, хотя бы потому что окружающая действительность уже изменилась, готовясь вот-вот разломиться. И читатель в этом разломе находит старый как мир конфликт отцов и детей. Но Байетт не оставляет все лишь догадкам читателя, потому персонажи в книге тоже оказываются раздвоенными: дети полуитаульянцы-полуангличане, дети полунемцы-полуангличане, и дальше - юноша, который становится Чарльзом-Карлом, не в силах определиться кто он - представитель своего класса или анархист, и даже Олив, которая пишет сказку про Тома, но на самом деле, сказку про нее саму.

Олив вообще очень существенный персонаж в этой книге, именно она превращает все, что видит в сказку, а всех, кого встречает в сказочных героев. Но сама Байетт кажется играет в обратную игру - берет сказочных персонажей (даже их имена - Дороти, Проспер, Гедда, Гризельда, Имогена и т.д.) и делает из них реальных людей с настоящими несказочными потребностями, желаниями, чувствами. Вот только многие из этих персонажей все еще хотят жить в сказке, цепляются за нее и в этом оказывается конфликт произведения. И здесь же берет начало, похоже, так любимая Байетт игра в наслоения - в книге перемешиваются сказки, Шекспир и мифы, реальность перемешивается с искусством - с совершенно разными его видами, будь то театр или гончарное искусство - и со снами, городской мир людей с миром природы.

Персонажей в книге много, и в тоже время их ограниченное количество - так или иначе, но почти все они оказываются связанными друг с другом, пересекаются в пространстве повествования, что как будто должно возвращать нас в нереальный мир, но сами персонажи оказываются невероятно настоящими, живыми, хотя знаем мы про них сказочно много. И читателя это должно особенно поразить - читатель следует за персонажем, проникается, быть может, симпатией (а иному читателю ведь нужно непременно полюбить героя), и тут этот персонаж творит такое или разламывается так сильно, что хочется поспешить отойти, пораньше разлюбить героя. И читателю остается только относиться к персонажам как к живым людям и осознать, что иные из них слишком сложны, чтобы оценить их в простой дихотомии, а если уж очень хочется любить их, то придется любить как, например, партнера или ребенка - со всеми их физическими и моральными несовершенствами. Вообще, мне тут видится принципиально иной уровень проверки читателя на эмпатию, в отличие от большинства современных авторов, которые так и вышибают из читателя эмоции. Вот взять хотя бы Хамфри - во всех отношениях неприятный тип, который чем дальше, тем хуже, но вот он сидит и рыдает над умершим сыном, какая чаша весов перевесит у читателя - та, что наполнена отвращением к поступкам персонажа или та, что есть сочувствие отцу, потерявшему ребенка?

Байетт в этой книге с одной стороны опять невыносимо серьезна, но в то же время в повествование, порой, как будто врывается стеб над семейными сагами с привкусом то мексиканской сальсы, то пресной библейской лепешки, кажется, такого я у Байетт раньше не замечала. В остальном - текст этой книги для меня совершенство, а сама книга цельное, сплетенное из разных нитей полотно, в то же время неделимое, не поддающееся чему-то вроде “вот это мне понравилось, а вот это нет” - aut Caesar, aut nihil.