Рецензия на книгу «Дар дождя» — У реки два берега

«Дар дождя» Тан Тван Энг

Действие романа «Дар дождя» малайзийского писателя Тана Тван Энга происходит на острове Пенанг (территория Малайзии) в конце 1930-х — первой половине 1940-х годов. Главный герой — Филипп Хаттон, юноша 15-20 лет, сын английского магната и китаянки. Полукровка, он чувствует себя чужим в обеих культурах: для англичан он слишком азиат, для китайцев — слишком белый.

В туманное утро на пороге его дома появляется японец Эндо-сан — дипломат, приехавший арендовать островок. Между ним и Филиппом возникает связь, которая определит всю дальнейшую жизнь юноши. Эндо становится его учителем: он обучает юношу японскому языку, культуре, философии и искусству айкидо. Филипп впервые обретает не просто друга, а смысл существования.

Но в Европе уже началась война. Она докатится и до тихого Пенанга. Японские войска вторгаются в Малайзию, британцы отступают, а Филипп с ужасом понимает: его любимый учитель — японский шпион. И среди информации, которую Хаттон рассказывал Эндо, оказались ценные разведданные. Филипп становится невольным предателем.

Рис.1. Японская окупация Малайзии

Он принимает решение, которое кажется ему единственно возможным: остаться с японцами и сотрудничать с оккупационной администрацией, чтобы изнутри защищать свою семью и других жителей острова.

Филипп Хаттон — не герой, не борец Сопротивления и не расчётливый двойной агент. Он просто юноша, который в семнадцать лет решил, что может взять на себя роль спасителя. Никто его не уполномочивал. Ни семья, ни британские власти, ни партизаны, ни обстоятельства. Он сам назначил себя на эту роль — из любви к близким, из чувства вины за невольное предательство, из детской иллюзии, что можно всё контролировать, если достаточно стараться.

Итог печален: почти вся его семья гибнет. Братья — на потопленном японцами корабле и в лагере для военнопленных. Сестра Изабель — застреляна Эндо-саном. Отец Ноэль — казнён японцами вместо Филиппа, когда сговор последнего с партизанами раскрыли.

Вопрос, который мучает и героя, и читателя: если бы Филипп не вмешался, не стал двойным агентом, не привлёк к семье внимание оккупационных властей — может быть, они выжили бы? Может быть, его самонадеянность только ускорила катастрофу? Ответа нет.

Для русского читателя здесь возникает яркая проекция. В 1945 году, полагаю, советские войска с Филиппом Хаттоном не стали бы разбираться. Никто не слушал бы историй про спасённых партизан и добрые намерения. Предатель — значит к стенке. Двойственность, которую Тан Тван Энг исследует на протяжении пятисот страниц, в советском полевом трибунале уместилась бы в пять минут. (может, я не прав?)

О персонажах. Эндо-сан — самый сложный персонаж романа. И самый непонятный для меня, как русского читателя. Он не вызывает восхищения. В нём нет ничего родного, близкого, тёплого. Он — человек долга. Для японца его поколения это понятие выше любви, выше жалости, выше жизни. Долг перед императором, перед родиной, перед предками — это не метафора, это костяк существования.

На страницах книги Эндо не совершает личного зла. Он не палач-садист, не наслаждается властью. Он просто делает то, что должен: служит своей стране в войне, которую в глубине души не одобряет. Он учит Филиппа мудрости и дисциплине — и он же отправляет его с карателями в деревню, чтобы тот "познал жестокость войны". Он убивает Изабель — но одним выстрелом, избавляя её от пыток, которые устроили бы другие.

Их связь с Филиппом сильнее логики. Автор даёт понять: они связаны цепочкой перерождений. В прошлой жизни, при сёгунате Токугавы, Эндо уже был учителем, а Филипп — учеником, и тогда тоже всё кончилось смертью. Они обречены встречаться снова и снова, чтобы раз за разом проходить один и тот же круг: преданность, долг, гибель.

Именно поэтому Филипп в конце выполняет последнюю просьбу Эндо — избавляет его от послевоенного позора. Это не убийство. Это ритуал, завершение круга. Для меня Эндо навсегда останется чужим. Мы можем принять его логику, но не почувствовать её тепло.

Рис. 2. Сэппуку при помощи кайсякку (помощника). 

Если Эндо — воплощение двойственности, то Изабель — её антипод.

Единокровная сестра Филиппа, чистая англосаксонка, выросшая в тех же колониальных традициях, что и её братья. В ней нет ни грамма сомнения. Враг — значит враг. Оккупант — значит оккупант. Никаких полутонов, никаких попыток понять "другую сторону", никакого компромисса.

Она работает на движение сопротивления не потому, что просчитывает шансы, а потому что иначе нельзя. Когда Филипп приходит к японцам "спасать семью", она первая отворачивается от него. Она скорее умрёт, чем примет такую защиту.

Она и умирает. Преданная дядюшкой Лимом, арестованная, она оказывается перед Эндо. И здесь происходит самое страшное и самое светлое: Эндо стреляет сам. Один выстрел. Потому что знает: дальше будут пытки, от которых её не спасёт никто. 

Изабель принимает эту пулю. Не благодарит, но и не проклинает. Она уходит так, как жила — несломленной. Для Филиппа она навсегда останется укором: он гнулся, пытался выжить, искал компромиссы — а она просто стояла прямо и умерла стоя.

«Дар дождя» — не просто военный роман. Это книга, в которой восточное мировоззрение не декорация, а каркас сюжета. Если отбросить философию, останется только жестокая хроника. Но автор встраивает в повествование несколько слоёв, которые превращают историю в притчу.

Реинкарнация. Филипп и Эндо связаны не одной жизнью. Именно поэтому связь между ними сильнее логики, сильнее войны, сильнее смерти. Филипп не может уйти от Эндо не потому, что боится или расчётливо выбирает сторону, а потому что должен пройти этот путь до конца.

Дуализм (инь-ян). Мир в романе не делится на чёрное и белое. Каждый несёт в себе противоположность. Эндо — учитель мудрости и офицер оккупационной армии. Филипп — предатель в глазах одних и спаситель в глазах других. Кон — сын мафиози и коммунистический партизан. Это восточное понимание мира: свет не существует без тени.

Айкидо. Эндо учит Филиппа не просто драться. Айкидо — это философия в теле: не сопротивляйся силе, а веди её, перенаправляй, гаси удар уклонением. Филипп пытается жить по этому принципу: он не борется с оккупацией в открытую, он пытается смягчать удары, спасать тех, кого можно, не вступая в прямую схватку. Война не прощает такой тактики. Она требует выбора. Но выбора, как выясняется, нет.

В романе есть страницы, которые стоят особняком. Это история деда Филиппа по материнской линии, господина Кху. В молодости он учился в Шаолине, потом служил при дворе императора в Запретном городе. Воин, ставший мудрецом, и мудрец, сохранивший силу воина.

Эти главы — чистая экзотика, исторический вымысел с большой долей свободы. Тан Тван Энг не стремится к документальной точности, он создаёт миф. Китай, которого больше нет: имперский, ритуальный, замкнутый. Для сюжета эти страницы не обязательны. Убери их — история Филиппа не рассыплется. Но они дают книге объём, воздух, вкус. После войны, после оккупации, после всех смертей господин Кху исчезает без вести. Это страшная метафора: старая китайская культура, построенная за тысячелетия, просто растворяется в хаосе двадцатого века. Как старик, ушедший в неизвестном направлении. Для читателя эти главы — передышка, и сказочный аттракцион.

«Свой среди чужих, чужой среди своих» — эта формула из советского фильма удивительно точно ложится на роман Тана Тван Энга. И именно она объясняет, почему книга так сильно отзывается в русском читателе.

Мы сами живём на стыке цивилизаций. В нас тоже мечется та самая «русская душа» между Европой и Азией, между западничеством и почвенничеством, между желанием быть как все и ощущением, что мы — особенные. Двойственность Филиппа Хаттона нам знакома не по книгам, а по историческому опыту.

Тема оккупации для нас — не абстракция и не экзотика. Это семейная память, закреплённая в генах. И мы привыкли к однозначности. Тот, кто пошёл на службу к врагу, — предатель. Точка. Но ведь были Штрилицы и Зорге. Были пионеры-герои и комсомольское подполье, которые тоже носили немцам еду и мыли машины. 

Рис.3 Афиша "Свой среди чужих, чужой среди своих" на английском. 

Тан Тван Энг предлагает нам задержаться в серой зоне. Посмотреть на коллаборациониста не как на подлеца, а как на человека, который пытался выжить и спасти других. Для русского читателя эта оптика — одновременно откровение и испытание. Мы привыкли к другой войне: «кто не с нами, тот против нас». Восточный взгляд предлагает мысль, что все правы и все виноваты одновременно. Принять это — значит расширить себя. Но и потерять ту самую непримиримость, которая помогла нашим предкам выстоять.

«Дар дождя» — это книга об одной простой мысли, которая оказывается самой трудной: правильный выбор существует не всегда. Мы привыкли думать, что в любой ситуации можно найти верное решение. Герои, предатели, подвиг, позор — у нас есть чёткие полки, на которые раскладываются люди и поступки. Тан Тван Энг эти полки ломает.

Филипп Хаттон хотел спасти семью — и потерял почти всех. Эндо-сан хотел быть верным долгу — и стал палачом. Кон хотел бороться за свободу — и был убит освободительной армией, своими же. Изабель хотела жить достойно — и умерла. Здесь нет победителей. Есть только люди, которые в чудовищных обстоятельствах пытаются остаться людьми. У кого-то получается, у кого-то нет.

Ради чего читать эту книгу? Чтобы увидеть войну без плакатов и лозунгов. Чтобы понять: двойственность — не слабость, а свойство мира. Чтобы принять: иногда можно выбрать только между плохим и очень плохим. И прожить с этим выбором всю жизнь.

И ещё — чтобы почувствовать, как чужая, далёкая история вдруг оказывается своей. Потому что законы жизни и мироздания везде одинаковы. Хотя мы их и облачаем в разные теории.

PS Кстати, автор книги – малайзийский писатель китайского происхождения пишет на английском языке. Это многое объясняет.