Рецензия на книгу «Триумфальная арка» — Двойной кальвадос! И давай поговорим о том, что все мы – искры на ветру жизни...

«Триумфальная арка» Эрих Мария Ремарк

“Может, это оттого, что нам не за что больше ухватиться. <...> И если уж тут любовь залетит – это как факел в солому. И тогда у тебя ничего, кроме неё, не останется, поэтому и любовь совсем другая – роковая, разрушительная, важней которой ничего на свете нет.”

В университете нам, студентам инфака, выдали громадный список англоязычной литературы, а я в то время открыла для себя Ремарка, и ни Вирджиния Вулф, ни Джойс, ни Диккенс не могли оторвать меня от печального романтика, каким представлялся мне тогда великий писатель. Открыла я творчество Ремарка, правда, с не самой известной его стороны. “Гэм”, “Приют грёз”, “Станция на горизонте”- тогда я зачитывалась первыми литературными опытами автора, и моим тогдашнему опыту и жизненным представлениям они как нельзя лучше подходили. Признаюсь, я очень рада, что не прочитала самые мощные вещи Ремарка тогда. Не была я к ним готова. Головой, возможно, поняла бы, но не сердцем. Зато какое щемящее удовольствие, где напополам радость и тоска, получила я сейчас, читая прекрасный, тонкий и страшный роман “Триумфальная арка”.

Холодная ноябрьская ночь. Тишина улиц, время от времени нарушаемая тихим шелестом шин по асфальту. Припозднившиеся люди спешат к тёплым, наполненным жёлтым электрическим светом гостиным, где их непременно ждут. А может это просто таксисты, проверяющие, не выходит ли кто из открытых допоздна кабачков. Скверная ночь. От Сены тянет сыростью. Хорошо бы сейчас закурить. Пламя от спички, красноватый огонёк сигареты в ночи. В такие-то ночи всегда всё и случается. Одиночество и бесприютность гонят уставшие души прочь из безжизненных комнат дешёвых гостиниц. Даже если под дождь, даже если в ноябрьский холод. Всё лучше, чем пялиться на выцветшие обои да приканчивать очередную бутылку водки, или кальвадоса, или коньяка. В такие ночи бесповоротные решения лезут в голову. Порыв захватывает сердце. Вон, уже каблучки стучат по брусчатке мостовой. Тяжело дышащая Сена, скованная каменным корсетом мостов, так и притягивает заблудшие души. В такую ночь обычно хочется либо напиться, либо… Жаль эти изящно растрёпанные золотые локоны под черным беретом, эти огромные потерянные глаза на бледном лице. И доктор Равик подхватывает её под локоть. Искорки его сигареты едва теплятся на пронизывающем ветру. Надо бы предложить и ей. Да и они сами – тонкий, золотоволостый мотылёк, подхваченный ему одному известной бурей чувств ли, обстоятельств ли, кто знает, и он, опустошенный, обременённый тяжёлым грузом закрытых за железными дверями воспоминаний, - они ведь тоже немного искры, их души точно также трепещут, то разгораются пламенем, то замирают на этом ветру. Жизнь проносится над ними и треплет, порой совсем гасит. А вот в такую ночь… В такую ночь иногда может разгореться огонь, ненужный, незваный, но так отчаянно, так страстно призываемый всем существом, всем сердцем. А мир вокруг застыл, притих. Контуры Триумфальной арки черными росчерками проступают в ночи. Париж. Тридцать восьмой год.

Есть книги, которые так захватывают, что невозможно лишний раз оторваться от их страниц до тех пор, пока последняя фраза не прочитана, последняя страница не перевёрнута, не завершена история. А есть такие книги, которые хочется длить, каждый вечер открывать новую главу и словно пожимать руку в сердечном приветствии уже таким близким и знакомым героям. Именно такой книгой стала для меня “Триумфальная арка”. Именно такими друзьями стали ироничный Равик, капризная Жоан Маду и мудрый Морозов.

Ремарк – один из тех редких авторов, способных вокруг вроде бы простого, непритязательного сюжета о любви и мести, слой за слоем нарастить настоящую жемчужину прозы. И будет здесь всё: шелест зацветающих каштанов, белеющее в полумраке комнаты женское тело, мальчишка, оставшийся без ноги и почитающий это за величайшее счастье, застенки гестапо, холёная, сытая физиономия смертного врага, которому приходится пожимать руку, смешливые красотки в розовых рюшах и кружевах, печальная женщина со смертельной болезнью, рассвет в Булонском лесу, пение дивы в ночном клубе в свете прожекторов и кальвадос, и коньяк, потому что как иначе выдержать всю эту невыразимую красоту, боль, желание раправы, гнев и внезапно нагрянувшую любовь.

“Триумфальная арка” - роман невероятно кинематографичный. Нет ничего странного в том, что он был дважды экранизирован. Роскошные декорации Лазурного берега, утопающего в весеннем солнце, ноябрьский мрак и серость Парижа в преддверии зимы, площадь Звезды, Елисейские поля, маленькие бистро, русские цыгане со скрипками в “Шехерезаде”, бордели и больницы, претенциозные апартаменты и дешёвые гостиничные номера. И посреди этого калейдоскопа живут люди. Язык не поворачивается назвать их героями, персонажами. Каждый из них – настоящий всполох чувств, эмоций, у каждого за спиной – воспоминания, кого-то они мучают, кого-то нет, у каждого есть его настоящее – усыпанное надеждами и обещаниями, или мёртвое, или деловитое, или практичное, вот только не у каждого есть будущее, или, скажем так, не каждому хочется о нём задумываться. Хотя будущее – вещь скользкая. Кто-то может быть в нём уверен, наперёд зная, где он будет через день, неделю или даже месяц, а то и год. Даже не предполагая, что дни его уже сочтены. А кто-то не думает о будущем, отдаваясь настоящему, ибо понимает, что только это и есть у человека – немыслимое, ослепительное, так быстро проходящее здесь и сейчас.

Равик и Жоан Маду, несомненно, колоритнейшие образы. Но как бы ни была убедительна Ингрид Бергман или очаровательна Лесли-Энн Даун, за золотыми локонами, за бледным лицом с высокими скулами и “глазами вразлёт” угадывается Она, дива, роковая женщина в жизни Ремарка – роскошная и холодная Марлен.

Не знаю, способна ли экранизация передать ауру, настроение, напряжение этого романа. Начать хотя бы с того, что диалоги Ремарка нужно брать целиком, все, без сокращений и уж точно без изменений. Диалогов в романе много. Но они – как подсмотренные сцены из жизни: летящие, искрящиеся, живые, наполненные чувствами. Не нужны им авторские ремарки, отступления. Они – сама жизнь, сам характер говорящих, и боль, и радость, и страх, и твёрдость. Невероятное мастерство. Каждая сцена разворачивалась у меня в голове, в воображении лучше любой экранизации.

Хорошо понимаю, почему проза Ремарка часто очаровывает молодых людей. Есть в ней какая-то обречённость, трепетная красота серебряных миражей, развеивающихся с первыми лучами солнца. Герои остро чувствуют разницу между ночью и днём, словно рассвет вырывает их из другой реальности, где в игре теней, в пробегающих по потолку отсветах автомобильных фар, в жидких лужицах света от фонарей, обозначающих дорогу сквозь тёмный и сырой город, в искорках зажжённых сигарет можно затеряться, спрятаться, обняться и грезить вдвоём о зыбких очертаниях того, что можно было бы назвать будущим, того, что неизменно проигрывает настоящему, какие бы самоцветные горы не обещало, прикрываясь ночной расслабленностью. И кажется, что автор открывает тайны бытия, походя преподносит настоящие откровения. А вот когда читаешь Ремарка уже в более зрелом возрасте, когда за плечами уже есть опыт жизни, сильнее отзывается такое чувство как лёгкая печаль по ушедшему, потому что уже хорошо понимаешь, то, что было уже не повториться:

“Ничто не повторяется. Повторяемся мы, вот и всё.”

“Мы ведь тоже не вернёмся прежними. Вчера ушло навсегда, и никакими мольбами, никакими слезами его не возвратить.”

Ближе и понятнее становится душевная усталость героев, зажатых в период истории между двумя мировыми войнами. И кто-то, как Жоан, с головой бросается в жизнь, жадно пьёт её, отбрасывает одну чашу, ещё неосушённую до дна и словно в пелене отчаяния приникает к другой, торопится жить, испытывать чувства. А кто-то, подобно Равику, медленно, но верно окутывает душу бронёй цинизма и отчуждённости. И что в итоге может случиться, когда схлёстываются характеры, пламя плавит наносной лёд, когти глубокого чувства разрывают в клочья с таким трудом сплетённый саван из одиночества, спокойствия, напускной холодности и философских измышлений? Должна случиться драма, иначе никак, иначе просто нельзя. Потому что даже любовь должна быть совсем другой, “роковой, разрушительной, важней которой ничего на свете нет.”

Растерянная женщина на перепутье и уставший одинокий мужчина. Встреча в пустынном, призрачном ночном Париже. Свидетелями их встречи стали блёклые пятна уличных фонарей, росчерк моста в серо-черной палитре притихшего, взятого в плен ноябрём города, тихие тёмные улицы и тяжёлая каменная громада Триумфальной арки. Монумент, воздвигнутый Наполеоном во славу французского оружия. Что могут дать они друг другу в такую ночь, в такое время?

“Что можно подарить другому, кроме тепла? И можно ли подарить больше?”

Любовь обречённая. Тонко чувствующие люди, словно обнажённые перед ужасами бытия. Всё летит в пропасть. Всё висит на волоске, на тонкой ниточке над черной бездной приближающегося ада. Ада, пламя которого уже полыхает на горизонте. Он давно избавился от иллюзий, поэтому-то и видит его приближение. Она не отдаёт себе отчета, но тоже знает, что всё рушится. Не время играть, не время врать самим себе. Они пьют. И живут, как в последний раз. Говорят самое главное. Или выбирают молчание. Двойной кальвадос. Ещё. Ещё один. “Все мы только искры на ветру жизни.” А жизнь утекает сквозь пальцы… И только мрачная каменная громада Триумфальной арки высится незыблемо. Но так ли уж незыблемы все наши ориентиры? Так ли уж они тверды и стойки? Не снесёт ли и их разрушительная волна, которая уже нарастает вдали, грохочет и грозится поглотить мир, жизнь, любовь…