Рецензия Scipion на книгу «Бедные люди»

«Бедные люди» Федор Михайлович Достоевский

18.10.
«Ангельчик» и «маточку» читать невозможно, теперь еще Варвара Алексеевна «жизнёночком» стала. Эка пакость, тьфу.

Макар Алексеевич есть 3D Акакия Акакиевича. Правда, последний еле на человека-то был похож, так, существо канцелярское. Макар Алексеевич же человек объемный, психологичный и даже где-то фрейдистский. Некрасов кричал: «Новый Гоголь явился!» Гоголь не Гоголь, но новый точно. И жалеть Макара Девушкина получается лучше, чем того же Акакия Башмачкина, поскольку, опять же повторюсь, на человека похож. Впрочем, при ретроспективном взгляде, зная как Достоевский мощно выйдет из тени Гоголя, заостряться на публицистичности «Бедных людей» не хочется, а хочется вглядеться в психологизм как будущую узнаваемую манеру.

Кстати о жалости к Макару и Акакию, здесь очень большое допущение с точки зрения мировоззрения требуется. В условиях детерминизма – социального-то, религиозного-то, можно со всей обреченностью сокрушаться и жалеть «маленького человека», который вроде бы и не виноват, поскольку или «среда заела» или «судьба-с». Однако с других позиций может появиться чувство омерзения от бессилия персонажа, который должен, просто должен стукнуть по столу, поскольку невмоготу. Однако, среда-с, среда-с. Хотя, даже когда тебя за мелкий грех порют как скотину на конюшне или тычут тебе в лицо подлостью твоего происхождения, то выбор есть: смириться, и не на уровне частного случая, а мировоззрения, или можно взяться и за топор (впрочем, можно и за «три топора»).

19.10.
Вспомнил об экзистенциализме. В узком смысле, он именно французский – Сартр там, Камю, но в широком смысле непременно и Достоевского туда, в экзистенциализм, можно занести. А тут вот еще такие строчки попались. Первого июля пишет Макар Алексеевич Варваре Алексеевне: «…Ведь вы, верно, еще не знаете, что такое чужой человек?.. Нет, вы меня извольте-ка порасспросить, так я вам скажу, что такое чужой человек. Знаю я его, маточка, хорошо знаю; случалось хлеб его есть.» И тут на ум сразу пришел ответ из «За закрытыми дверями» Сартра, уж фраза самая из расхожих, об аде и других. В стилистике Федора Михайловича должно было бы получиться примерно так: «Чужой человек, ангельчик мой, есть один лишь ад, да Геенна огненная». Впрочем, Федор Михайлович был не далек от сартровской сентенции: «Зол он, Варенька, зол, уж так зол, что сердечка твоего недостанет, так он его истерзает укором, попреком да взглядом дурным». Что и говорить - «ад – это другие». :)

20.10.
Как-то опять мысль завела от социального к психологическому. Отсутствие любви и желание любить вкупе с инфантилизмом могут привести лишь к стыду и трагедии.

Варвару Алексеевну можно любить, Макара Алексеевича только жалеть. Подобных Макару Алексеевичу мужчин можно встретить и сегодня: в чем-то горделивы, многословны, щедры, неразумны, несложны, бессильны и чуть что попивают, а главное хотят любить, но не знают как, чтобы это не было больно и трагично для обеих сторон. Но отрадно, что «Варвары Алексеевны» в лучших своих качествах тоже не перевелись. Вот и Варвара Доброселова, как мне кажется, не любит, а жалеет Макара Девушкина, а еще себя и судьбы свои с Макаром, но делает это не «по-телячьи», а по-человечески, поскольку внутренне более свободна, чем Макар. Для любви нужна свобода, вернее любовь, она и есть высшая форма свободы.

21.10.

Поразительная сцена с пуговицей, вот уж не богата книга на образы, пожалуй, смерть Горшкова, да и «пуговица» - всё. И тут уж Белинского только и процитировать: «Да вы понимаете ль сами-то … что это вы такое написали! … Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, - да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали».

Белинский не зря усомнился в сознательности столь яркой социально-критичной сцене. Мне кажется, не об этом думал Достоевский в этой сцене, в нем родился очень яркий образ, передающий не трагичность социальной жизни Девушкина (это вторично, а то и тут тень Гоголя восстает), а его психолого-мировоззренческий тип героя, что потом больше остального будет тревожить писателя. Будучи носителем этого мировоззрения, Девушкин не осознает трагичность своего положения, он не смотрит на мир и себя критично, поскольку в его глазах и мир, и его место в этом мире детерминированы, и не социальными условиями, а самим Провидением. Нет, существовавшая социальная система подпитывала эти представления, несмотря на всю подлость и дрянь вокруг, и даже может быть предопределяла их, поскольку сознание и реальность - движение двустороннее, но в человеке же есть возможность выпрыгнуть из этой колеи.

Ловя в ногах его превосходительства свою «пуговичку» с дрянного своего мундира он беспокоится о своей репутации, что, мол, это последняя капля в его репутации «Тереза да Фальдони», а перед самим собой не стыдно. Поэтому стоило его превосходительству в смущении протянуть Макару сторублевку со словами «Вот, чем могу, считайте, как хотите...», так Макар со смирением принял ее и посчитал за «божью справедливость», поскольку «…добродетель всегда будет увенчана венцом справедливости божией, рано ли, поздно ли». С тем же смирением и сожалением он провожает Варвару Алексеевну. И такой тип религиозного сознания не оставляет никакого места для социальной и индивидуальной свободы. Эта структура сознания настолько костна, что Макара можно только пожалеть, посочувствовать ему, а вот любить его трудно, а, может, даже невозможно. Для любви нужна внутренняя свобода, без нее, скорее всего, возможны сочувствия другого рода. Впрочем, все это красивые слова, поскольку когда расходятся в душе вечная тоска и одиночество, то льнем мы друг другу как малые дети, жмемся, греемся душами, а если нет никого рядом, то совсем горько. Оттого и бывает беден человек, поэтому не из «Шинели» мы все, а уж скорее из «Бедных людей».

Не здесь, не в вышедших в том же году «Двойнике» и «Господине Прохарчине» ни следа религиозной мысли - зреет Федор Михайлович.