Рецензия на книгу «Другие берега» — Удивительная личность

«Другие берега» Владимир Набоков

Так сложились обстоятельства, что одни зимние каникулы я провела у родственников, где из книг было только собрание сочинений Сент-Экзюпери, Агата Кристи и порядочное количество Набокова. Именно тогда я познакомилась с ним и как-то очень легко проглотила все имеющиеся там произведения, - а потом долго недоумевала, натыкаясь на критические статьи, где особо отмечался язык писателя как некоторая самостоятельная ценность. Язык и язык, думала я. читается хорошо, но почему обязательно так подчеркивать это качество? Только вернувшись к Набокову через почти десять лет, я поняла, что, действительно, его стиль письма можно выделить и узнать из многих: настолько плавно и гладко льется речь, настолько она богата и выразительна. Видимо, без прочитанных сотен книг других авторов невозможно было уяснить разницу.

Автобиография Набокова, "Другие берега", заставила меня несколько позавидовать ему. Смутно я помнила, что Набоков не только писатель, но и переводчик, но на деле его таланты оказались еще многочисленнее: шахматист, энтомолог-любитель, открывший порядочное количество видов бабочек, неплохой спортсмен... Он очень необычный человек, и если раньше я уважала его только за интересные книги, то теперь искреннее восхищение вызывает у меня его личность. Насколько же Набоков был разнообразен! Я уже не говорю о присущей ему особенности синестезии - он не только видел звуки, но и ощущал их другими органами чувств: "Не знаю, впрочем, правильно ли тут говорить о «слухе»: цветное ощущение создается по-моему осязательным, губным, чуть ли не вкусовым чутьем. Чтобы основательно определить окраску буквы, я должен букву просмаковать, дать ей набухнуть или излучиться во рту, пока воображаю ее зрительный узор". И еще меня очень заинтересовал его рассказ про сон:

Всю жизнь я засыпал с величайшим трудом и отвращением.
Люди, которые, отложив газету, мгновенно и как-то запросто начинают храпеть в поезде, мне столь же непонятны, как, скажем, люди, которые куда-то «баллотируются» или вступают в масонские ложи, или вообще примыкают к каким-либо организациям, дабы в них энергично раствориться. Я знаю, что спать полезно, а вот не могу привыкнуть к этой измене рассудку, к этому еженощному, довольно анекдотическому разрыву со своим сознанием. В зрелые годы у меня это свелось приблизительно к чувству, которое испытываешь перед операцией с полной анестезией, но в детстве предстоявший сон казался мне палачом в маске, с топором в черном футляре и с добродушно-бессердечным помощником, которому беспомощный король прокусывает палец. Единственной опорой в темноте была щель слегка приоткрытой двери в соседнюю комнату, где горела одна лампочка из потолочной группы, и куда Mademoiselle из своего дневного логовища часов в десять приходила спать. Без этой вертикали кроткого света мне было бы не к чему прикрепиться в потемках, где кружилась и как бы таяла голова. Удивительно приятной перспективой была мне субботняя ночь, та единственная ночь в неделе, когда Mademoiselle, принадлежавшая к старой школе гигиены и видевшая в наших английских привычках лишь источник простуд, позволяла себе роскошь и риск ванны — чем продлевалось чуть ли не на час существование моей хрупкой полоски света. В петербургском доме ей отведенная ванная находилась в конце дважды загибающегося коридора, в каких-нибудь двадцати ударах сердца от моего изголовья, и, разрываясь между страхом, что ей вздумается сократить свое торжественное купанье, и завистью к мирному посапыванию брата за ширмой, я никогда не успевал воспользоваться лишним временем и заснуть, пока световая щель в темноте все еще оставалась залогом хоть точки моего я в бездне. И наконец они раздавались, эти неумолимые шаги: вот они тяжело приближаются по коридору и, достигнув последнего колена, заставляют невесело брякать какой-нибудь звонкий предметик, деливший у себя на полке мое бдение. Вот-вошла в соседнюю комнату. Происходит быстрый пересмотр и обмен световых ценностей: свечка у ее кровати скромно продолжает дело лампы, которая, со стуком взбежав на две ступени дивного добавочного света, тут же отменяет его и с таким же стуком тухнет. Моя вертикаль еще держится, но как она тускла и ветха, как неприятно содрогается всякий раз, что скрипит мадемуазелина кровать…

Несомненно, "Другие берега" интереснее всего будет прочитать людям, основательно знакомым с творчеством Набокова. Но даже если вы еще не открывали ни одного его романа, книга все равно придется вам по душе: замечательный русский язык, на котором буквально "глаз отдыхает", интересные рассказы о детстве - с подробностями, которые просто завораживают и заставляют полностью погрузиться в мир детства писателя. В общем-то, очень рекомендую любителям неторопливого раздумчивого чтения.