Рецензия на книгу «Рим / Roma»

«Рим / Roma» Николай Гоголь

Что за удовольствие читать чужие письма? Письма людей, умерших более ста лет назад, пусть даже один из них и величайший писатель? Не могу оторваться – римские письма Гоголя кружат мне голову, будто я сам дышу воздухом этого вечного города.
Как человек, у которого все прочие каналы восприятия замещены зрительным и тактильным (дай бог моей жене терпения к мужу, неотвратимо пальпирующему ее, котлеты и заливное!), я не просто наслаждаюсь этой стилистикой – я в ней купаюсь. Цвета, формы, фактуры и очертания – даже не верится, что Гоголь черпал эти краски из той же палитры русского языка, откуда их доставал рассудочный Бунин. «Серебряное небо, одетое в какое-то атласное сверкание» не кажется мне претенциозным. «Верхушки куполовидных сосен, которые кажутся иногда плавающими в воздухе» - по мне, это не чересчур, это как раз то, что надо. А как расставлено все в пространстве! Во все окна и арки что-нибудь видно, между деревьев проглядывает небо, въедешь на холм – вид меняется, спустишься с холма – снова другой пейзаж. Он ведь там не только писал, он там рисовал. Так и писал Жуковскому: дождусь ли времени, когда снова сядем вместе с кистями?
На фоне всей этой красочности – глубокая философия. Философия не ума, но души (или духа, если угодно). «И когда я увидел наконец во второй раз Рим, о, как он мне показался лучше прежнего. Мне казалось, что будто я увидел свою родину, в которой несколько лет не бывал я, а в которой жили только мои мысли. Но нет, это все не то, не свою родину, но родину души своей я увидел, где душа моя жила еще прежде меня, прежде, чем я родился на свет».
Ведь удивительное было время: он им это всерьез писал, а они это всерьез читали и писали в ответ. И шло такое письмо из Рима не день и не два, и Жуковский обстоятельно садился за стол и начинал: «Милостивый государь, Николай Васильевич!» Или, скажем: «Любезный друг мой!» Нет, все-таки нельзя нам запретить совать нос в их переписку. Хоть помечтают всякие ретрограды и консерваторы вроде меня о повороте вспять колеса истории. Хоть немножко попредставлять себя не за компьютером, а за секретером, ковыряющего пером в носу… «Любезный мой друг Машенька!..»
Кстати, о носе. О носу, кстати. Интереснее всего – наблюдать, как из писем Гоголя тут и там высовываются то стилистические, то тематические зернышки, черточки его будущих произведений. «Мне кажется, теперь… по крайней мере, если бы мне предложили – натурально не какой-нибудь государь император или король, а кто-нибудь посильнее их…» Мнится мне, нефилологу, или вправду это мелькнул огонек лампадки из «Записок сумасшедшего»? А вот здесь каково: «Что за воздух! Кажется, как потянешь носом, то по крайней мере 700 ангелов влетают в носовые ноздри. Удивительная весна! Гляжу не нагляжусь. Розы усыпали теперь весь Рим; но обонянию моему еще слаще от цветов, которые теперь зацвели и которых имя я, право, в эту минуту позабыл. Их нет у нас. Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше – ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны».
Нос. Носяра. Носище. А знаете, какая следующая фраза? «Но я чуть было не позабыл, что пора уже мне отвечать на сделанные вами вопросы и поручения», - пишет Гоголь М.П. Балабиной в апреле 1838 г. Уж не позер ли вы, господин в черной крылатке? – так и хочется спросить.
Письма Гоголя из-за границы стоят многих путеводителей. Сам я в Риме не был. И не хотелось – претила сама идея «вечного города». Раздражала. А в том разрезе, в котором предлагает Николай Васильевич, съездил бы посмотрел. Уж больно здорово отвечает он на гипотетический вопрос, что бы предпочел видеть перед собою:- «древний Рим в грозном и блестящем величии или Рим нынешний в его теперешних развалинах?» «Я бы предпочел Рим нынешний», - говорит Гоголь. И приводит тому две причины, каждой из которых достаточно. «Он прекрасен уже тем, что ему 2588-й год, что на одной половине его дышит век языческий, на другой христианский, и тот, и другой – огромнейшие две мысли в мире». Языческий мир и христианский – две огромнейшие мысли в мире? Не хотите подумать об этом час-полтора? Или годик-другой? Я бы поразмышлял на досуге, с чашечкой кофе на смотровой площадке над реабилитированным великим маэстро вечным городом. Но для самого Гоголя умозрительной причины никогда не достаточно. Не только и не столько потому Рим прекрасен, что древен. А потому, что эта древность цветет. В буквальном смысле слова. «Где вы встретите эту божественную, эту райскую пустыню посреди города? Какая весна! Боже, какая весна! Но вы знаете, что такое молодая, свежая весна среди дряхлых развалин, зацветших плющом и дикими цветами». Не знаю. Хочу узнать.
Что за удовольствие читать чужие письма! Письма величайшего из русских писателей, звучащие будто написаны вчера, а не 170 лет назад.
И редкая птица долетит до середины его…